Она справилась со спазмом, сдавившим горло.
— А почему, Леон, тебе так хочется меня спасти?.. Признаюсь, недавно была минута, когда я готова была тебя убить!
— Знаю. Ты часто ненавидела меня. Но что я мог сделать? Нас стравливали. Я не знал покоя. Если бы только я мог сказать тебе всю правду! Впрочем, теперь это уже бессмысленно. Все твои связи порваны. Один из группы успел сбежать, но будет пойман. Его приметы известны…
Егоров! Боже ты мой! Только бы продержаться до вечера, дожить до девяти часов…
Парадный мундир сдавливал Леона панцирем, он повел плечами и, засунув палец под жесткий воротник, оттянул его от горла.
— Фолькенец и Штуммер считают операцию законченной и намерены получить за нее ордена. Я читал представленный фон Зонтагу рапорт. — Он устремил на Тоню изучающий взгляд.
А она смотрела на цветы, на сияющий бриллиантином пробор румынского офицера Петреску, кончиками пальцев теребила невесомые брюссельские кружева и страдала от невыносимой фальши происходящего. «Зачем же мне участвовать в этой комедии? — думала она. — Зачем, если все уже решено?!»
— Если хочешь, я скажу тебе все, до конца, — тихо произнес Леон, наклонившись к ней.
«Нет, нет, надо бороться, еще не все кончено! Где-то в глубинах моря тихо стучит двигатель подводной лодки».
— Говори!
— Русские перешли в новое наступление. Это держится в строгой тайне, но наше положение ухудшается с каждым днем.
— А тайное оружие?
— Тайное оружие — такой же блеф, как и мое повышение. Фолькенец понимает, что Одесса обречена, и устроил себе перевод, чтобы не попасть на последний корабль, у которого много шансов пойти ко дну. — По мере того как он говорил, в голосе все отчетливее звучала долго сдерживаемая ярость. Он уже почти кричал. Лицо его было искажено. — Старая песня! Пусть вместо немца погибает еще один румын, а перед смертью его можно и повысить в чине. И на кресте написать: «Здесь покоится прах доблестно погибшего за великую Германию полковника Петреску!..» И пусть его жрут черви!..
— Леон, успокойся, — сказала Тоня. — Когда ты падаешь духом, то прежде всего твердишь о смерти…
Он воскликнул:
— Ты в своем уме? Что ты говоришь! У меня еще есть шанс — спастись на последнем корабле, а у тебя и этого нет. И ты меня успокаиваешь!.. Нет, ты, наверно, действительно сошла с ума!
Тоня вышла на кухню и вернулась, сжимая в руке пистолет.
— Тоня! — воскликнул Леон и загородил лицо узкими ладонями. — Только не это!..
— Успокойся, я не убью ни тебя, ни себя, Леон! К сожалению, пистолет слишком велик для моей сумочки. Спрячь его у себя и дай слово, что вернешь, как только я потребую…
Он деловито сунул пистолет в задний карман брюк, взглянул на часы:
— Мы опаздываем…
Они вышли из парадного подъезда. Древняя старуха, проходившая мимо, глядя на них расплылась в беззубой улыбке:
— Какая прелестная пара! Прямо голубки…
— Куда мы поедем? — спросила Тоня, чувствуя, как замирает сердце.
— Пути Фолькенеца неисповедимы, — проговорил Леон. — Может быть, на дачу к Тюллеру, а возможно, он уже подыскал другое укромное местечко.
Когда они сели в машину, Леон приказал шоферу не трогаться и ждать, пока двинутся машины с фон Зонтагом и полковниками.
Сквозь ветровое стекло Тоня видела, как к Фолькенецу, разговаривавшему с фон Зонтагом, подошел Штуммер, о чем-то тихо с ним посоветовался, затем стремительно вернулся к своей машине, хлопнул дверцей и умчался.