— Я так и решила, Генечка!
Он сидел в расстегнутой рубашке, и, взглянув на его грудь, еще темную от летнего загара, Тоня вспомнила, как они купались в Керченском заливе и она едва не подорвалась на всплывшей мине. Егоров оттолкнул мину таким спокойным, ленивым движением, словно ее короткие, начиненные смертью отростки были рогами глупой коровы, которой вдруг захотелось пободаться. А потом они, захватив одежду, взобрались на высокий обрыв, и Геня, внимательно оглядев кромку пустынного берега, зарядил винтовку. Он растратил почти всю обойму, пока метров с двухсот пятидесяти все же не угодил в мину. Ну и взрыв! Земля дрогнула и загудела. Кверху взлетел такой могучий столб воды, земли и дыма, что казалось, внезапно открылся вулкан и глубокие недра, миллионы лет сжатые толщами, наконец-то смогли перевести дыхание.
Утром, когда они уже обо всем переговорили, Егоров обратил внимание на бутылку дорогого вина, торчащую посреди стола, как пограничный столб. В ней было что-то нагловатое, она словно напоминала своим присутствием, что он, Егоров, не единственный, кто имеет право приходить сюда, сидеть за этим столом с глазу на глаз с Тоней. Подавив тяжелый вздох, он провел ладонью по шершавым щекам.
— Побриться бы… В этом городе можно купить бритву?
Тоня взглянула на часы.
— Можно. На Дерибасовской.
— Пойдешь купишь.
— Ну, как с десантом? — спросила она. — Уже район разведали.
— С десантом? Ты о нем командарма спроси. Вообще-то, наверно, десант будет, но не так скоро… Наступление задерживается… — Он помолчал, рассматривая ее с тем хитрым, испытующим выражением, за которым — она уже знала — последует нечто важное. И действительно, Егоров сказал: — По приказу Савицкого ты поступаешь в мое распоряжение. Мы должны создать группу. Ты пойдешь на явку к Федору Михайловичу и договоришься о нашей с ним встрече.
— А какое задание?
— Любопытство хорошо, когда ты будешь заниматься тем делом, которое нам нужно.
— Чем я должна заниматься?
— Придет время — скажу. А пока вот что: не можешь ли ты через этого румына познакомиться с одним немецким полковником? Его фамилия Фолькенец.
— Фолькенец?
Он заметил, как дрогнули Тонины губы.
— Ты его знаешь?
— Знаю! Ведь это он меня первым допрашивал… И потом…
— Что — потом?
— Леон сказал мне, что Фолькенец хочет меня завербовать.
— Не называй румына Леоном! — вдруг яростно воскликнул Егоров. — Тоже дружка себе нашла! Называй, как положено, Петреску, еще лучше дадим ему кличку: «Лобастый».
— Он, скорее, кудрявый.
— Пусть будет «Кудрявый», — сердито усмехнулся Егоров, — но чтоб я больше его имени не слышал. Мы тут дело делаем, а не… — С его губ едва не слетело бранное слово, но он вовремя удержался.
— Егоров! — За секунду до этого она даже не подозревала, что когда-нибудь сможет возвысить на него голос. — Ты думаешь, что перед тобой девчонка, которую можно обижать, когда вздумается, говорить ей все, что угодно, а она все стерпит?
— Я совсем этого и не думаю.
— Нет, думаешь! Ты мне еще не муж, Егоров!
Он никогда не мог даже за минуту предугадать, какое его неосторожное слово вызовет внезапный удар. Переход от, казалось бы, беспредельного послушания к ожесточенному и бурному протесту всегда мгновенен.
Егоров уже привык к тому, что постоянно ходил по минному полю и, как бы расчетливо, с внутренней опаской ни двигался по нему, время от времени подрывался, и все вокруг летело к черту. Его преданность и самоотверженность, постоянное желание добра, мужская забота, только что ценившиеся, мгновенно превращались в тлен, и он, Егоров, для нее уже не самый близкий и дорогой человек на свете, а чужой и неприятный, разрыв с которым давно назрел и неизбежен. Он смотрел в ее потемневшие глаза, и ему показалось, что вспышка угасла и она поняла, что сейчас не время ссориться.
— Ах, Генечка, — проговорила она уже спокойно и с сожалением, — неужели ты не понимаешь, что здесь ты не сможешь меня ни от чего уберечь… Сейчас я сильнее тебя, хотя бы потому, что у меня есть «Кудрявый», — она произнесла это слово с легкой усмешкой, — и неизвестно, что еще будет с тобой! Ты прожил в городе только одну ночь…
— У меня надежные документы.
— Но это еще не все! Мне придется пойти в комендатуру, и может так случиться, что мы с тобой не сумеем видеться… часто видеться, — уточнила она, заметив его протестующий жест.