Лэтимер подошел, осторожно прижал ее к груди и поцеловал в каштановые волосы.
– Моя дорогая! Дорогая моя!
Миртль опустила голову ему на плечо, сердце ее переполнилось радостью, и слезы навернулись на глаза.
– Ты веришь мне, Гарри, – всхлипнула она.
– Я верю тебе, дорогая, – ответил он, и солгал, потому что только еще силился поверить. Он хотел, страстно хотел верить, но, сознавая свое желание, становился от этого лишь более недоверчив, потому что перед глазами его так и стояла проклятая картина – алый, шитый золотом рукав, обнимающий плечи в сиреневом, и ее лицо, обращенное к склоненному лицу соперника…
Миртль приподняла голову:
– Мой милый Гарри, мне было так плохо.
Слезы на ее ресницах растопили лед. Лэтимер обнял ее крепче и поцеловал. Она глубоко вздохнула и улыбнулась робко и нежно. Видение аллеи, испещренной солнечными пятнами, наконец, померкло.
– Гарри, пожалуйста, – произнесла она, – теперь тебе надо уезжать. Как можно скорее уезжать.
И тут же в его душе вновь проснулся бес ревности и засмеялся каркающим смехом. Снова откуда-то выплыло проклятое видение, а с ним и желчные слова, однажды сказанные Томом Айзардом: «Женщины! От них правды не жди. Они умоляют и заискивают и льстят и лгут – лишь бы добиться своего. И так продолжается, пока и сами они не начинают, как их жертвы, верить в свою ложь».
Лэтимер резко отстранился от Миртль и отступил назад.
– Так мы опять взялись за старое, – недобро усмехнулся он. – Когда прямые пути недоступны, мы всегда отыщем кружной. Я мог бы раньше догадаться о твоих целях.
– Гарри! – Миртль была потрясена, оскорблена. – Гарри, ты сомневаешься во мне? После всего, что я сказала?
– Нет, – Лэтимер ударил еще больнее, – сомнений не осталось абсолютно.
Они стояли, пристально вглядываясь друг в друга, с бескровными лицами, со стиснутыми зубами. Затем она молча повернулась и направилась к двери, машинально надевая на ходу капюшон. Лэтимер бросился вперед и оказался перед ней.
– Миртль!
– Дверь, будьте любезны, – холодно потребовала она.
Он открыл дверь и посторонился. В холле был Джулиус.
Шаги ее стихли, Лэтимер прислонился к дверному косяку и простоял так несколько минут.
Затем, опустив голову, медленно пересек библиотеку и опустился в кресло. Он оперся подбородком на сцепленные ладони и слепо уставился в пространство, пытаясь найти себе оправдание, но испытывал лишь все более тяжкую муку.
Глава XIII DEA EX MACHINA
«Страшно себе представить, – писала в своем дневнике леди Уильям Кемпбелл, – что бедняжка Миртль выйдет замуж за Роберта Мендвилла. Более печальной участи я не пожелала бы злейшему врагу». И, раз уж мы взялись цитировать ее светлость, присовокупим также ее суждение о Мендвилле: «Мендвилл – монотеист, поклоняющийся единственному божеству, и божество это – сам Мендвилл. Ему нужна не столько жена, сколько жрица».
Невозможно читать эти дневники, не поддаваясь обаянию личности их автора. Исписанные аккуратным мелким почерком странички дают гораздо более живое представление о леди Кемпбелл, нежели портрет работы Копли, завершенный через несколько месяцев после ее свадьбы. На холсте изображена дама яркой красоты, с пухлыми губами, уверенным взглядом и гордым поворотом головы; весь ее облик говорит о твердости характера и живости ума. Но лишь в дневниках полностью раскрывается ее незаурядная натура, сила любви к друзьям и ненависти к врагам, смелость мысли и поступков, юмор и неотразимое очарование.
Когда она просто и откровенно беседует с нами через пропасть в полтора века, возникает желание зайти к ней, как к доброй знакомой, будто она живет где-то рядом, и провести долгие часы за беседой, но увы… Впрочем, потом неосуществимость этой мечты воспринимается с некоторым даже облегчением, ибо подобное знакомство было бы сопряжено с благоговейной растерянностью перед такой женщиной.
Обида и негодование Миртль мало-помалу растворялись в беспокойстве за судьбу Лэтимера. Она понимала, что резкость и непреклонность Гарри были горькими плодами ревности на древе любви. Но по мере того, как росло беспокойство, ей все больше недоставало сочувствия и совета. В иных обстоятельствах она обратилась бы к отцу, хотя по характеру он не был склонен к состраданию. Но при теперешнем положении вещей отец был последним из тех, к кому следовало обращаться за помощью.