Лэтимер покачал головой.
– Неубедительно, друг мой.
Квакер посерьезнел и с достоинством произнес:
– Каждому – свое. По-твоему, из моего невежества в вопросах производства табака следует, что я шпион. Блестящая логика, друг. Но, смею надеяться, едва ли такого основания будет достаточно даже для других людей, даже если они отупели от своих войн.
Майор Лэтимер отступил на несколько шагов к окну.
– Подойдите сюда! – сказал он резко, – я хочу на вас посмотреть.
Квакер вздрогнул, его изумление будто усилилось.
– Друг, мне не по нраву такой тон. Вежливость…
– Подойдите сюда. Немедленно! – жестко оборвал его Лэтимер.
Мистер Нилд развел руками и, подчиняясь, зашаркал к окну, угрюмо глядя на Лэтимера.
– Приблизьтесь к свету.
Лэтимер начал пристально рассматривать его смуглое лицо, освещенное лучами полуденного солнца. Во время этого бесцеремонного осмотра Нилд хранил бесстрастность. Наконец Лэтимер понял причину странного выражения, не покидавшего лица квакера.
– Для чего вы сбрили брови?
– У меня нет бровей, друг.
– Они были, когда я видел вас в предыдущий раз. Мне отчего-то кажется, мистер Нилд, что мы знакомы. Интересно, как вы выглядите без бороды? Снимите косынку и расстегните рубашку на груди.
– Друг, я вынужден протестовать против этой…
– Расстегните рубашку! Или вы предпочитаете, чтобы я вызвал часового?
Квакер неприязненно хмыкнул и передернул плечами. Поняв, что сопротивляться бесполезно, он неохотно покорился и выполнил то, что от него требовали. Пальцы его при этом не дрожали.
Лэтимер испыта чувство, близкое к восхищению. Этот человек наверняка уже понял, что его сказки о торговле табаком никого больше не обманут. У него определенно были железные нервы.
– Так, – вымолвил майор, обозревая открывшуюся белую кожу на груди. – Так я и знал. Вы окрасили лицо.
– Истинно сказано – будь терпелив с дураками, – произнес квакер тоном усталого смирения. – Моя грудь была закрыта от солнца, и загорели только руки и лицо.
Лэтимер неожиданно сдернул с его шеи развязанную косынку, расправил ее и засмеялся.
– Ваш платок тоже почему-то загорел, но только местами. Я мог бы порекомендовать вам средство получше, чем ореховый сок, – и он заглянул ему прямо в глаза. – Ну, мистер шпион, может, хватит запираться? Вы назовете мне ваше настоящее имя?
В этот миг его вдруг озарило.
– Вот черт! – воскликнул он. – Можете не трудиться. Я узнал вас, капитан Мендвилл.
Человек, стоящий перед ним, вздрогнул, по его лицу, словно рябь по воде, пробежала судорога. Но тут же он снова стал спокоен, как прежде, едва заметно улыбнулся и слегка наклонил голову.
– Майор Мендвилл, с вашего позволения, – уточнил он. – К вашим услугам.
После этого они долго стояли, пронизывая друг друга взглядом. Оба хранили мрачное молчание, и каждый пытался угадать, какие чувства владеют другим. Когда Лэтимер наконец заговорил, то речь его могла показаться странной:
– Я всегда думал, что глаза у вас голубые. Вот что с самого начала ввело меня в заблуждение…
– Одна из тех деталей, на которые я рассчитывал, – с легкостью подтвердил Мендвилл, будто они обсуждали какой-нибудь посторонний предмет, не имеющий к нему отношения. Он просто констатировал факт: со светлыми кожей и волосами обычно ассоциируются голубые глаза, и темные глаза Мендвилла придавали его маскировке дополнительное правдоподобие.
Лэтимер прошел мимо него к письменному столу. Мендвилл, полуобернувшись, провожал его взглядом.
– Наверное, нет смысла продолжать нашу беседу, – сказал американец.
– Это означает расстрел, – отрешенно пробормотал Мендвилл.
– Вы ждали чего-то иного? Ставка в игре была вам известна. – С этими словами Лэтимер потянулся к звонку.
– Стойте! На вашем месте я не стал бы звонить в этот колокольчик.
Лэтимер чуть задержался, но, тем не менее, позвонил. Мендвилл скрестил руки на груди.
– Вы, конечно, понимаете, что мой арест повлечет за собой арест вашего тестя?
– И что с того?
– Пораскиньте мозгами, что за этим последует.
Дверь открылась и показался Миддлтон.
– Вызовите охрану, – коротко приказал майор.
– Вы – болван! – Мендвилл процедил это слово со максимальным презрением, на которое только был способен. – Вас не волнует судьба вашей жены?