— Узнал кто-нибудь голос?..
Никто не ответил.
Маркус вскочил.
— Краус! Позер! Мигом на сцену! Нам нужны оба — и тот, что говорил, и другой!
— А я расспрошу секретаршу главного режиссера, — обер-лейтенант Штегеман был уже у двери.
И вдруг снова зазвучали эти голоса.
Криминалисты застыли на месте, буквально гипнотизируя взглядами небольшой, обитый коричневой кожей ящичек над дверью.
— …Конечно, на репетиционной сцене… праздничные дни… никто не явится… сделаю, сделаю… полицейские могут… только Пернвиц.
Ответ прозвучал неразборчиво, будто кот зашипел, потом снова голос первого:
— …Если тебя это успокоит… проверю… наверняка… но исчезнуть нам придется, не то они…
Голос, зазвучавший под конец довольно резко, вдруг оборвался, да и динамик отключился.
— Черт, теперь они смоются, — ругнулся лейтенант Краус и бросился вон из кабинета. Криминальмейстер — за ним следом.
Обер-лейтенант Штегеман рванул на себя обитую кожей дверь кабинета главного режиссера и набросился на перепуганную секретаршу, вскочившую из-за стола:
— Вы слышали? Кто это говорил?
— Что я должна была слышать?
Секретарша, женщина весьма решительного вида лет тридцати пяти или около того, в очках и седой прядью в густых каштановых волосах, быстро овладела собой и поставила на электроплитку кофейник.
— Дверь у нас, можно сказать, звуконепроницаемая, сами видите. А подслушивать у замочных скважин я не привыкла.
— Этого никто не утверждает, — Маркус протиснулся в «предбанник» мимо Штегемана и, принюхиваясь к запаху закипающего кофе, огляделся.
Письменный стол стоит под углом к окну. Перед ним — декоративная скамеечка с цветочными горшками. Цветы нездешние, какие-то экзотические. У стены два стеллажа с папками, по бокам — театральные плакаты с множеством наклеенных фотографий; но и здесь над дверью динамик.
Он снова обратился к секретарше, внимательно глядя на нее.
— Мы только что стали невольными свидетелями разговора, который, вероятнее всего, велся на сцене… да… Но при включенной местной сети… да. У вас ведь тоже висит такая штуковина, — он мотнул головой в сторону динамика.
— В этом нет ничего удивительного, — ответила секретарша намного любезнее. — Я свой динамик отключила, — и улыбнулась, показав удивительно красивые зубы. — Не могу сосредоточиться при этом шуме.
— Я вас понимаю, — Маркус бросил на Штегемана многозначительный взгляд.
Не может быть, чтобы секретарша не услышала хотя бы этого омерзительного свистящего звука!
— Но в других помещениях театра — там можно было услышать этот разговор?
— Что за вопрос, конечно! Если внутренняя сеть работает, а микрофоны на сцене звукооператор перекрыл.
— А поподробнее нельзя?
— У нас есть две возможности вести передачу со сцены на театр — с пульта главного режиссера и еще через пульт звукооператора, если он подключается.
Покачав головой — есть же такие несведущие люди! — она открыла один из ящиков письменного стола и достала чашку с блюдцем.
— Не желаете ли глоток кофе?
— Нет, — сказал Маркус. — Большое спасибо.
Ступенька, следующая и еще одна. Лестничная площадка, поворот направо, и все сначала. Кажется, что это какая-то бесконечная лестница.
Устройство сцены — чертовски сложная вещь. Кто бы мог подумать?.. А лифта нет, только грузовой подъемник, к тому же испорченный.
Маркус остановился, отдышался. Бросил взгляд вниз.
Там, где перила почти сходились — если смотреть с верхотуры, — царило оживление. Но сюда, наверх, не доносилось ни звука. Тихо, как в индийской гробнице. Тьфу, что за нелепое сравнение!
Стал, не торопясь, подниматься выше. Досадно, что Краус и Позер опоздали. На сцене они никого, кроме Буххольца и двух такелажников, не встретили. Скорее всего эта парочка смоталась оттуда при первом появлении декоратора и его помощников. Оркестрант, пришедший в числе первых в оркестровую яму, чтобы проверить по партитуре одно из сложных мест, заметил, как два человека шмыгнули за кулисы и исчезли в направлении боковой сцены, но не разобрал, кто именно.
Воздух здесь спертый. Пахло потом, одеколоном и кожаной обивкой мебели, особенно на верхней лестничной площадке, где Маркус хотел повернуть направо: как объяснил Буххольц, там есть проход к кабине звукооператора.
Словно по мановению волшебной палочки то и дело происходили события, осложнявшие первоначальный ход расследования. Кто-то из находившихся в кабине звукооператора скорее всего случайно подключил микрофоны на сцене и в других помещениях. Сам звукооператор вне подозрения, он в это время сидел в буфете. Но кто это сделал и почему? Случайно, по ошибке или с умыслом? Хотел ли этот неизвестный сам подслушать их разговор или хотел навести на след полицейских?