— Ну хватит, — оборвал его Балакирев. — Себе же хуже делаете, глупости говорите. Лучше бы сказали — виделись с дочерью после тринадцатого мая? Может, заходила?
— Да не видел я ее потом!
— Ватутин, послушайте, что получается, — терпеливо втолковывал ему следователь. — Вот я вам по календарю покажу. Четырнадцатого ваша дочка получила в подарок этот плейер с диском. Четырнадцатого — запомните хорошенько, и чтобы я больше про пятое не слышал!
Ватутин что-то рыкнул, но возражать не стал. Он затравленно следил, как Балакирев тыкает карандашом в большой настенный календарь:
— Шесть дней, до двадцатого, ваша дочь провела в квартире у приятеля, который ей подарил этот плейер. С его слов — никуда не выходила. А двадцатого вечером явилась домой. Потом два дня опять никуда не выходила — это утверждают ее мать и отчим. Ночью сбежала. Утром в воскресенье уже была мертва Вы ее могли встретить двадцатого днем или ночью двадцать третьего. Я хочу, чтобы вы вспомнили. Допускаю, что забыли. Я пока с вами нормально говорю, хочу помочь. Вы это понимаете или нет?
Ватутин поморщился:
— Врут они все.
— Кто?! — опешил Балакирев.
— Все! И мамаша ее, и этот чухонец. И что вы мне толкуете про Ольгиного приятеля? Я ничего не знаю.
Балакирев не выдержал и швырнул карандаш об стол так, что отломался грифель. Ватутин испуганно вытянулся на стуле и тут же осел, ссутулился, будто стараясь стать меньше.
— Русским языком вам говорю — вы ее должны были видеть! Или вам кто-то передал плейер?
— Никто не передавал, она сама забыла! — заверещал тот. — Что вы ко мне привязались — я не знаю ничего!
Балакирев перевел дух и вынул из ящика стола пакет с ножом. Увидев нож, Ватутин насторожился и поджал губы. От этого предмета он явно ничего хорошего не ждал.
— Ладно, — устало сказал следователь. — Этот нож, значит, тоже никогда не видели?
— За дурака меня держите? — осторожно осведомился Ватутин. — Он же у меня на столе лежал. Ребята забыли. Я этого не отрицаю.
— Какие ребята? Давайте фамилии, говорите, где живут.
— Какие еще фамилии? Это же все наши ребята, с общаги. Леша, Мишка с женой, Спартак заходил… Леша в двести пятнадцатой комнате живет, Мишка мой сосед, в сто пятой, Спартак с пятого этажа, номера не помню, возле мужского туалета.
— Еще кто?
— Да почем я знаю? Кто угодно мог зайти. У меня поминки были, я многих людей приглашал. Кто мог — тот и пришел. А я их не записывал! — язвительно добавил он, увидев, что Балакирев записывает названные им имена. — У меня там свободно. Я всем рад, люблю гостей.
— Раньше этот ножу своих приятелей видели?
— Мало ли чего я видел, — туманно ответил тот. — Ножей на свете много. Вы насчет этого лучше у вьетнамцев спросите. У них ножи здоровенные, вот так заточены!
И в знак одобрения он выставил вверх большой палец. Балакирев тем временем еще раз пробежал глазами заключение эксперта. Судя по нему, Ватутина и Мулевин, скорее всего, были убиты именно этим ножом. Глубина ран, их форма — все соответствовало. На ноже действительно оказалась кровь, она засохла в пазах, откуда выскакивало лезвие. Удалось взять пробы и определить группу. Группа была четвертая, соответствовала группе крови Мулевина.
Других следов не обнаружили. Отпечатки на ноже были, и даже много. Но на них Балакирев не очень надеялся. Нож лежал на столе, среди остатков закуски. Его мог потрогать, взять в руки кто угодно. Он и сам его касался, его отпечатки тоже там были.
— Значит, своим этот нож не признаете? — спросил он Ватутина.
Тот энергично, с божбой отрекся от ножа, попутно сообщив, что удивляется — как такую ценную вещь не сперли? И пожаловался:
— У меня все воруют. Все украли — радио, занавески хорошие, подушки казенные тащат — не успеваю к Галке-кастелянше за ними ходить. Даже простыню украли.
Грязную причем.
— Кто ворует? Ваши приятели?
Он пожал плечами:
— А пес его знает! Я на людей наговаривать не хочу.
Это не мое дело. — И он выразительно взглянул на Балакирева. — Не видел, значит, не имею права говорить…
Подозрения-то у меня были. Хотя что уж там! Комната, считайте, не запирается. А запрешь — так что толку? В общаге еще на десяти дверях такие же замки, как у меня.
Ключи у всех одинаковые. Уже все добрые люди себе замки поменяли, я же им и ключи запасные делал.;. Только себя забыл. Ну, это как всегда…
И он загрустил. Задавая наводящие вопросы, Балакирев быстро выяснил, что Степан Арсеньевич по своей основной специальности — токарь по металлу. Так что сделать копию ключа для него — раз плюнуть. И мог бы он жить безбедно, если бы пристроился в какой-нибудь металлоремонт. Ему везде были бы рады. Но только после того как от него ушла Алла с маленькой дочкой, ему все эти заработки не нужны. Для кого зарабатывать? Он и так не пропадет. А пропадет — туда ему и дорога… Закончив так самокритично короткую исповедь, Ватутин загрустил и попросил еще одну сигарету. Балакирев выдал сигарету и даже подвинул спички:
— Что ж вы, в самом деле? Ну, не для себя, так для дочери бы работали. Вот ваша бывшая жена говорит, что вы девочке не помогали.
Он отмахнулся:
— Она сама отказалась. А я хотел алименты платить.
Я же не гад какой-нибудь! — И, понизив голое, доверительно прибавил:
— И потом, мне обидно было, что она к чухонцу ушла. Чтоб я ему мои трудовые деньги отдавал?
Все равно же он их на ребенка не потратит. Понесет на сберкнижку, жмот чертов! Отпустите вы меня, в конце концов! — сделал он неожиданное заключение.
Балакирев не стал ему говорить, что сегодня утром, едва прочитав заключение эксперта, он направил прокурору просьбу о заключении под следствие Ватутина. Из-за выходных он немного с этим запоздал, так же как запоздала экспертиза. Но Балакирев надеялся, что просьбу удовлетворят. Оснований для задержания было достаточно.