"Мои ноги стянуты резиной совсем как у той девушки в чёрном резиновом платье со шнуровкой! Наверное, она чувствовала в нём то же, что сейчас ощущаю я!" - мелькнула вдруг мысль, отзываясь сладким холодком в груди. Лишь теперь Люба начала, с трудом преодолевая весь этот тугой резиновый плен, свои обычные развлечения с руками в перчатках, и делать это оказалось теперь несравненно трудней но, наверное, именно оттого и гораздо приятней, чем раньше. Она с усилием, понемногу, под шуршащей и плотно со всех сторон обвившей всё её туловище резиной протиснула одну руку к груди. Рука коснулась давно трепещущих от вожделения сосков, буквально закаменевших от долгого соприкосновения с туго сжимающей нежную грудь холодной резиновой поверхностью. Сначала она коснулась одного соска, потом и второго.... Любино тело, и без того всё дрожащее, правда, непонятно теперь уже и отчего, то ли от прикосновения холодной прорезиненной поверхности туго спеленавшей его клеёнки, то ли скорее всё же от переполняющей его похоти, сразу содрогнулось и выгнулось от наслаждения. Тогда Люба стала потихоньку проталкивать под плотно обтянувшей бёдра резиной вторую ладошку к себе на животик. Там она потихоньку спустила её вниз и с трудом протиснула между своих ножек, по-прежнему плотно спелёнатых вместе всё ещё продолжающей холодить кожу гладкой резиной. Дальше резиновые пальчики уже легко скользнули по обильной влаге, давно переполнявшей трепещущую от ожидания ласковых прикосновений Любину киску. Остальное было делом техники и было хорошо знакомо Любе, хотя она теперь была возбуждена гораздо сильней, чем в прежние вечера. Да и спеленавшая тело резина сильно сковывала движения. Зато наслаждение, изведанное девушкой на сей раз, едва её рука достигла клитора, было трудно даже с чем-либо сравнить, и очень скоро Люба содрогнулась в великолепнейшем оргазме. В первую ночь Люба сразу после оргазма с большим трудом, хотя и с изрядным сожалением, выпуталась из своего клеёнчатого кокона и, аккуратно сложив тяжёлые прорезиненные полотнища, спрятала их обратно на полку над кроватью. Она опасалась, что шелест резины может услышать братишка, спавший в соседней комнате. А вот в последующие две ночи она так и засыпала среди всей этой туго спеленавшей её тело со всех сторон резины, уверившись, что в соседнем помещении, видимо, ничего не слышно. Для того чтобы не выбираться ночью из спеленавшей её тело резины, у Любы было пара весьма веских причин. Во-первых, было лень выпутываться из всей этой спеленавшей её клеёнки. Да и резина к этому моменту уже слегка нагрелась от её тела, став от этого какой-то странно уютной. К тому же, она теперь немного липла своей гладкой влажной поверхностью к коже, ещё более затрудняя Любины движения. Резина, подобно живому существу, как будто специально удерживала её в своих клейких объятиях и не хотела выпускать пленницу наружу. А, во-вторых, Любе было просто приятно продолжать расслабленно лежать в этих гладких и каких-то даже нежных резиновых объятиях после оргазма, ощущая при этом, как всё трудней ей в них пошевелиться. Зато потом, поздно ночью, Люба несколько раз просыпалась вся мокрая, в этом ещё более плотно облепившем за время сна всё её тело липком резиновом плену. Каждое движение, когда она пыталась ворочаться с боку на бок, только невольно теснее сжимало и без того туго обвившую всё её тело, буквально присосавшуюся к коже мокрую резину клеёнки, и теперь требовались и вовсе немалые усилия, чтобы выпутаться из этого тугого влажного свёртка. А ещё для освобождения из этого добровольного плена теперь нужно было очень большое желание, но именно его отчего-то как раз и не было! Наоборот! Любе было по-прежнему очень приятно лежать в этой лишающей малейшей возможности шевельнуться, отчего-то ещё туже за время сна спеленавшей её по рукам и ногам скрипучей мокрой резине. Видимо, даже во сне Люба невольно ворочалась, непреднамеренно всё туже заматываясь в широкое резиновое полотнище. Просыпаясь, она всякий раз при этом обнаруживала, что снова жутко возбуждена и, как следствие, сразу опять начинала себя непроизвольно ласкать, продолжая это делать до тех пор, пока не достигала нового оргазма. Благо, её руки всю ночь оставались на прежних местах, одна на груди, другая между плотно спелёнатых ног. Сдвинуть теперь их в этом липком и влажном, тугом резиновом свёртке было почти невозможно. И после очередного оргазма, само собой разумеется, каждый раз не оставалось ни малейших сил освобождаться из этого клейкого резинового кокона, цепко держащего в своём скрипучем плену её измученное тело, и Люба вновь проваливалась в забытьё, по-прежнему оставаясь плотно опутанная мокрой резиной. И хотя в течение ночи она пробуждалась несколько раз, но так и не нашла сил освободиться. Так и провела всю ночь, пока не наступало утро, когда волей-неволей приходилось вырываться из тесных резиновых объятий, чтобы идти в институт. В результате Люба провела две ночи подряд, туго запелёнатая в резину, словно плотно замотанная пауком в паутину муха. Лишь периодически в течение ночи она, проснувшись очередной раз, слабо трепыхалась в спеленавшей всё её тело мокрой скрипучей резиновой клеёнке. Потом она снова, после очередного оргазма, так и засыпала в этом тесном и жарком резиновом плену. Голова была потом весь день тяжёлая, всё тело ломило, и в то же время, Люба получила от этих ночей особое, неизъяснимое наслаждение. Но Наташе обо всём этом рассказывать Люба так и не стала, да и как? При любой попытке описать её ночные развлечения словами всё становилось похоже на бред сивой кобылы в безлунную ночь! Зато теперь Люба уже нисколько не сомневалась, что надеть платье из столь сексуально волнующего её с недавних пор материала, как латекс, будет ей очень и очень приятно.