Люба в этот раз не напрасно надеялась, Наталья встретила её на пороге квартиры в коротком, восхитительном халатике из белоснежного латекса, аппетитно обрисовывающим её стройную фигурку. На голове подруги была белая латексная косынка с красным крестом, руки и ноги скрывала белая резина длинных чулок и перчаток. Она выглядела в своём наряде точь-в-точь, как одна из медсестёр на фотографии из интернета.
"Классный нарядец!" - отметила Люба слегка осипшим от восхищения и волнения голосом, - «Лечиться будем»? Она уже догадывалась, что Наташа сегодня будет её усиленно «лечить» и, естественно, тоже была совершенно не против этого. В больницах и так всегда много резины, хотя работницы там и не ходят в латексных халатах (а жаль!), а уж в Наташином «медицинском учреждении» её явно будет с избытком. "Ну, что, сегодня, я так поняла, играем в больницу?" - весело поинтересовалась Люба, любуясь на затянутую в белоснежную резину подругу. Более восхитительной медицинской сестрички она для себя и желать не могла! Такого наряда она ещё на Наталье ни разу не видела. Вероятно, снова проявился Морфеус со своими подарками. Но, именно это как раз и не сулило в ближайшее время лёгкой жизни! У Любы в душе шевельнулась тревога, ведь она вполне обоснованно не ждала от Морфеуса ничего, кроме очередных подвохов. Действительно, в комнате Наташи снова стоял подключённый к компьютеру фотоаппарат, сразу засверкавший навстречу подругам яркими вспышками. Наталья развела руками:
"Опять Морфеус грозил родителям фотографии прислать, пришлось подключить аппарат!"
"Так ведь фотографий в результате станет ещё больше, зачем они ему в таком количестве?" - Люба покосилась на фотоаппарат.
"Ну, не знаю. Может, он в нас влюбился и их коллекционирует?" - Наташа пожала плечами. "Ладно, прежде чем садиться к праздничному столу, переоденься. Поскольку ты у меня сегодня пациентка, вот тебе больничная рубаха, надень!" Наташа подала подруге расстёгнутую на спине, длинную до пят, узкую голубую рубашку из очень толстого, но мягкого латекса — этакую удлинённую распашонку с высоким стоячим воротом. У рубашки были длинные рукава с отворотами на запястьях. На спине находилась молния с несколькими замками. Рубашка, из-за толщины латекса, из которого она была сделана, была гораздо тяжелее всех прежних нарядов. Люба на некоторое время выкинула из головы мысли о коварном Морфеусе и охотно разделась догола. Как бы там ни было, а её ждала её любимая резина, по которой она так скучала летом. Да ещё и новый, неизвестный ей пока наряд из ароматной, новенькой голубой поскрипывающей резины. Наташа помогла ей погрузить руки в прохладные глубины холодных латексных рукавов. Затем Люба ощутила и ледяную тяжесть резины, опустившейся на её плечи. Рубашка была тяжёлой и холодной. Зайдя подруге за спину, Наталья стянула там края резины и быстро застегнула на спине подруги верхнюю половину молнии. Резина сразу плотно сжала Любину грудь своей холодной гладкой поверхностью, показавшейся ей не только холодной, но даже как будто и чуть влажной. Это было неожиданно приятно девушке. Она словно вернулась в родной дом, сразу ощутив и возбуждение и, глубокий покой, всё одновременно, едва гладкая голубая резина отделила её от окружающего мира. Высокий ворот тоже упруго сжал её стройную девичью шею. Наташа тем временем потянула второй замок молнии и нижняя часть рубашки, оказавшаяся «ну очень узкой», обтянув бёдра, плотно сжала вместе Любины ноги так, что она теперь совершенно не могла шагнуть. Разве только могла теперь мелко семенить, перебирая одними ступнями ног. Впрочем, шагать никуда не пришлось, Наташа посадила Любу в кресло, у которого та стояла. Но не сразу. Прежде, чем посадить её, коварная подруга отогнула и опустила вниз обшлага рукавов, сразу ставших длиннее кончиков пальцев и неожиданно застегнула ладошки молниями в подобие варежек без пальцев. Ладони Любиных рук оказались в результате этого в закрытых наглухо, длинных и узких резиновых чехлах, к тому же заканчивающихся скрывавшимися до этого за обшлагами резиновыми ремнями с пряжками. Быстро обернув эти ремни вокруг Любиной талии, Наташа потянула за них и застегнула на блестящую металлическую пряжку на спине. Люба, как всегда - запоздало, задёргала пленёнными руками, которыми теперь вынужденно крепко сама себя обнимала за талию. Она только теперь сообразила, что на ней надета не просто резиновая, а самая настоящая - смирительная рубашка, какие надевают на буйных помешанных в психиатрических лечебницах. Правда, Люба никогда не слышала, чтобы подобные вещи делались из латекса! Да и короткими их обычно делают! Впрочем, именно то, что рубаха резиновая, с узким и длинным подолом, делало совершенно невозможным самостоятельное освобождение из её тесных упругих объятий, сразу липнущих своей холодной влажной поверхностью к заключённому в них телу. Пожалуй, даже сам великий Гудини не выскользнул бы из этой рубашки! Именно потому он бы и не выскользнул, что резина совершенно не скользила по телу, сразу прилипая своей гладкой влажной поверхностью к коже. Что-то уже знакомое напомнили Любе ощущения от плотно облепившей её кожу холодной резины… Упав в стоящее рядом с нею кресло, Люба отдалась всецело во власть подруги. Ничего другого ей теперь и не оставалось! Она снова ощущала себя совершенно беспомощной и уже оттого - изрядно возбуждённой. И возбуждение это стремительно росло, как от ощущения снова пленённого гладкой и влажной резиной тела, так и от созерцания прекрасного тела подруги в глянцево поблескивающем белоснежном латексе. Наташа прикатила к креслу столик на колёсиках, на котором стояли фужеры с шампанским и лёгкая закуска. Она подняла оба бокала за тонкие ножки и звонко коснувшись ими друг по другу, лучезарно улыбнулась Любе: