А я стал прислушиваться, только зря. Было тихо-тихо, деревня же! — только дождь еле шуршал. Дождь меня и добил. Я провалился в сон, как в западню.
В кошмар.
Потому что во сне была лаборатория типа той, что у Нгилана, только побольше раз в десять. И дела там творились грязные и жуткие.
Они прикрутили Калюжного, голого, к креслу, вроде прозрачным скотчем. Рот залепили, но глаза оставили — и взгляд у него был отчаянный, нестерпимый, как у приговоренного. Они содрали листок с его щеки — ииз разреза полезли громадные мухи, синеватые блестящие трупоеды с мохнатыми лапами. Один полоснул Серегу ниже ребер чем-то острым, блестящим — целый поток мух хлынул из раны вместо крови.
А Динька и Артик стояли на каких-то невысоких подставках. Они были будто из пластилина; из них вытягивали куски тела, кожа вместе с мясом тянулись, как пожёванная жвачка…
Вот тут-то Динька меня и разбудил.
Первая мысль, ясно, была: живы, салаги. Такое облегчение, что камень с души просто. Прямо как родне им обрадовался. Но чуть погодя я пришел в себя и оценил обстановку.
А по обстановке-то выходит, что всё хреново! Сумчатые — это ладно, но кого они там вызвали «по грибам», а? И у Диньки вид, как у перевербованного: счастья и радости — полные штаны. Так и ждёшь, что сейчас агитировать начнет за какую-нибудь хрень.
«Пойдемте наверх», «пойдемте наверх»! А на фига? Воздушный шар смотреть или ещё зачем-нибудь?
И тут мне как врезало, аж задохнулся: а вдруг на меня тоже ясновидение нашло? Как на Разумовского? И сон этот кошмарный — наше будущее, а?
Но идти, понимаю, надо все равно. Куда деваться-то. Вот же не хотелось мне идти в этот дом, безопаснее казалось в лесу. Просто так, что ли?
Мы же все ушибленные ТПорталом, все чуток с приветиком. Интуиция обостряется. Надо ее слушать, или нет?
А Калюжный, дубина, ихние чипсы жрёт. Прямо за ушами пищит. И Разумовский горсть прихватил. И что им скажешь? Не жрите, там любая наркота может быть?
Тоска на меня напала — просто хоть волком вой. Ещё и Динька рядом лыбится, как деревенский идиотик. Чему радуется-то?
Но ладно, пошли. Я только тарелку отобрал у Калюжного.
— Хорошего помаленьку, — говорю. — Кончай жрать в три горла, дорвался.
Он на меня зыркнул, как Сталин на врага народа.
— Чё, тебе жалко, что ли? Вы там нажрались хрючева этого, которое Нгилан давал, а я вторые сутки нигде ничего, ёлки!
И Разумовский вдруг вступился за своего бойфренда:
— Правда, Виктор, пусть он доест. Это какая-то белковая пища, а не фаст-фуд, по вкусу чувствуется — а он голодный.
А Калюжный на него глянул, можно сказать, миролюбиво, чуть не благодарно. Хохма-то! То черепушки друг другу готовы оторвать, а то чуть не целоваться собираются. Не иначе, их, типа, трудности сплачивают.
Только вышли из нашей спальни — Динька радостно сообщил:
— Во, мужики, тут у них химчистка, вроде прачечной! — и ткнул пальцем вниз по лестнице. — Трусы можно забрать.
Планировка у чебурашек в доме, кстати, совершенно ненормальная — закутки какие-то, коридорчики… Три ступеньки вниз — и занавеска, за занавеской — химчистка эта, странное местечко.
Воды — вообще ни капли. Сквознячок — два окошка напротив друг друга, без занавесок, из них — вечерний свет; видно, что дождь давно кончился. И решётки растут из стен, вроде сквозных стеллажей из веток. А на решётках — какие-то серые кучки, как зола. Много.
— Круто, — говорю. — А шмотки где?
И салаги глазеют по сторонам, ничего понять не могут: не прачечная же и не похоже! Тогда Динька сделал цирковой вид, прямо фокусник Копперфильд:
— Крекс, фекс, пекс! — говорит. — Трах-тибидох! Последняя гастроль! — и хватает одну кучку руками.
И с нее тут же взлетает целая туча мелких-мелких серых мошечек! Просто — ну, я не знаю! — меленьких-меленьких, но густым столбом, целая метель! Мы все шарахнулись.
А под мошками оказались чьи-то трусы, факт. Причем чистые до удивления. Калюжный даже присвистнул:
— Не, ну ничё себе! Они, чего, грязь сожрали, что ли?
А Разумовский отобрал у него труселя:
— Во-первых, это мои, вот номер. А во-вторых, не удивлюсь, если наша одежда фактически стерильна. Продезинфицирована. Сам не знаю, почему, но такое впечатление.
А Калюжный:
— А мои где тогда? И как эта гнусь соображает, что жрать, а что оставить?
Артик встряхнул еще одну шмотку, но это оказалась почти чистая майка. Моя, я ее забрал. Пришлось перетряхнуть все небольшое на этой решетке, чтобы найти все трусы. Мошки, которых мы согнали, постепенно оседали обратно.