А у Разумовского вдруг появилась какая-то сумасшедшинка в глазах.
- Нет, ты прав, - говорит, - ты прав, Витя. Днём мы, быть может, и не найдём это место. Ты же не видел ничего, похожего на источник света, когда туда ходил... Надо посмотреть сейчас. Предлагаю так: Денис и Сергей останутся у костра, будут поддерживать огонь, чтобы нам было хорошо видно, куда возвращаться - а мы с тобой пойдём вперёд и поглядим. Как ты на это смотришь?
- Я, - говорю, - на это смотрю строго положительно. Динька со своим животом идти не сможет, пусть сидит, а Серёга остаётся за старшего и охрану: он боксёр, у него нож... и дубина. А мы сходим.
Артик вдруг улыбнулся, будто я ему штуку баксов предложил за так, а остальные двое переглянулись. И Багров сказал:
- Не хочу, чтобы вы уходили!
- Ша, - говорю. - Приказы не обсуждаются, ясно, нет?
Калюжный скорчил рожу - и я ему сказал, пока он не начал выступать:
- Чего, хочешь поспорить? Ну, давай, ты будешь принимать решения! Давай! Не вопрос! А я погляжу. Только ты учти, мудачина: ты одно решение уже принял самостоятельно: мы все сюда случайно попали, только ты - по доброй воле, ёпт! А тебя предупреждали. Так что все уже поняли: ты не то, что выход, ты дырку в собственной жопе без указателя не найдёшь.
У Калюжного ноздри раздулись, и тут Разумовский сказал:
- Сергей зажёг огонь.
- Ага, - говорю. - Прометей, итить... Зажёг - пусть поддерживает. Я же не говорю, что от него пользы нет или смысла в нём - но выдрючиваться он дома у мамы мог. Тут нельзя: тут положение чрезвычайное. Если мы сейчас начнём причиндалами меряться - разбежимся или раздерёмся к псам свинячьим, и сказочке нашей конец. Я всех слушаю. Но кто-то должен командовать, чтобы итог был всей вашей трепотне, ясно?
Артик говорит:
- Согласен, - и Багров кивает.
Калюжный говорит хмуро:
- Ты чего на меня-то гонишь?
- Да ладно, - говорю. - Чтоб никаких неясностей меж нами не было, Серёга. Не хочу, чтоб, если что случится, ты вдруг возник или с Разумовским разосрался, вот и всё. Мы тут с вами все в одной лодке - может, больше людей тут и вовсе нет... ещё неизвестно, какая срань тут живёт. Нам надо держаться друг друга, а всё моё командирство тут в чём? Я просто слушаю, что вы скажете, каждый - и прикидываю, что к чему. И всё.
Артик говорит:
- Мне кажется, это очень здраво.
А Калюжный:
- Я чё, спорил, что ли, ёлки...
- Ништяк, - говорю. - Всё, договорились. Ещё раз: мы с Артиком идём смотреть, что там за свет, а вы с Динькой поддерживаете огонь. Решили.
Багров говорит:
- Просто я боюсь за вас...
А Артик ему:
- Не стоит. Нам, скорее всего, грозит не больше и не меньше, чем вам с Сергеем. Надо рискнуть; вдруг мы и впрямь найдём людей.
И Калюжный, вроде бы, уже не таким зверем на него смотрел. Может, дошло что-нибудь до идиота? Больше никто спорить не стал.
А Разумовский потихоньку начинал мне казаться толковым парнем. Не без своих тараканов в черепушке, но толковым. Я вдруг сообразил, что доверяю ему побольше, чем прочим, хоть и закидывался он ужасно.
Он был, как будто, не совсем... моей породы, что ли... но в товарищи я бы выбрал его.
Поэтому хорошо вышло, что мы к свету пошли именно с ним.
Испытатель N25
Забавно, но все решили, что я ужасно смел. В действительности я жестоко трусил и даже не пытался это скрыть.
У костра было безопаснее. Очевидно: по идее, любые дикие животные, на Земле или нет, должны бояться огня. Мне хотелось факел, но горящий сук факелу не замена - уже через пятьдесят шагов он скорее коптил, чем горел, и, в конце концов, погас совсем. А больше ничего у нас не было.
Но сидеть мне казалось нестерпимее, чем идти. В передвижении была какая-то иллюзия действия, тень влияния на собственную участь. И - да, да, я подыхал от любопытства, которое было сильнее страха.
Этот круглый светильник на другом берегу отмечал поворот реки. Вот что я думал. И, возможно, там и вправду кто-то был, кто-то живой. Люди? Разумные нелюди? Моё любопытство рисовало невероятные образы, а приступы ясновидения снова, некстати, поутихли - я ничем не мог себя проверить.
И мне отчаянно не хотелось, чтобы первым из нас, кто увидит чужаков, был Калюжный. Я не мог отделаться от мысли, что он может выкинуть нечто, убийственное и для контакта, и для нас. Денис, которого я уже давно считал своим приятелем, напротив, рисковал от волнения попасть в беду сам - в нём в его восемнадцать осталось слишком много детского.
Виктор был надёжнее, чем они оба. В нём я чувствовал какую-то простую честную сметку и природный разум. Когда мы отходили от костра, я думал: Виктор заметит то, что я пропущу.
Мы пошли по песчаной кромке вдоль воды. Восьминогие москиты, обрадовавшись, накинулись на нас с некомариной силой - и я отломил ветку, чтобы от них отмахиваться. Лес, чёрный, дышащий сырым холодом, исчерканный зеленоватыми трассами светлячков, затаясь, следил за нами - и я по-прежнему чувствовал спиной пристальные взгляды бесплотных и безглазых существ. В лесной тишине жили шорохи, делавшие её зловещей.
В реке что-то плеснуло, будто по воде неумело шлёпнули веслом. Звук заставил меня вздрогнуть.
- Типа как бобёр, - пробормотал Виктор. - Да?
- Похоже, - отозвался я, чувствуя облегчение.
На нашем пути появилась какая-то спутанная тёмная масса. Виктор выругался.
- Кусты? - спросил я.
- Это не кусты, а моток колючей проволоки, ёпт! - огрызнулся Виктор. - Осторожно, я уже оцарапался весь...
Чтобы обойти заросли колючек, пришлось войти в воду почти по пояс. Вода показалась мне очень холодной, и под её тёмной поверхностью что-то легонько прикоснулось к моей ноге, вызвав волну колючего озноба вдоль спины. Ощущение вышло таким гадким, что я не поинтересовался, живое было существо или затонувшая коряга, только постарался скорее выбраться на берег.
Костёр отдалялся, а фонарь, кажется, почти не приближался. Из прибрежных зарослей с шелестом взлетело что-то - то ли птеродактиль, ведущий ночной образ жизни, то ли некий аналог летучей мыши. В чаще снова кто-то простонал, сорвавшись на всхлип.
- Как будто убивают кого-то, - вырвалось у меня.
- Птица, - бросил Виктор небрежно. - Ты воображай поменьше, а то навоображаешь фигни всякой...
Счастливец, подумал я. Воображение - гнусная вещь, если оно есть - его не угомонишь упрёками.
Мне мерещились целые стаи тяжелоописуемых чудовищ, восьминогие москиты успели укусить меня раз пятьдесят и выпить, подозреваю, полведра крови, у меня было отвратительное расположение духа - но мы постепенно продвигались вперёд. В конце концов, мы оба смогли рассмотреть фонарь на том берегу.
Это была матовая сфера на низком столбике, вкопанном в землю посреди неширокой площадки. Круг света обозначал какие-то мелкие растеньица, вроде мха, успевшие покрыть площадку ровным газончиком, ветки кустов, толкущуюся на свет мошкару и кусок водной глади. Здесь река делала поворот и разливалась шире - мы с Виктором видели только чёрную глянцевую её поверхность, на которой местами лежали пласты тумана. Вокруг фонаря не было ни души - и никаких следов недавнего пребывания человека.
- Вот же, блин... - в голосе Виктора я услыхал нешуточное разочарование. - Ну и где эти гадские рыбаки?! Нахрена только пёрлись сюда...
- Что ты, Витя! - возразил я. - Как это "нахрена"? Во-первых, мы узнали, что где-то неподалёку живут люди: согласись, такой фонарь не могли бы поставить пауки или птеродактили. Во-вторых, эти люди - не дикари с дубинами, а вполне цивилизованные господа, как минимум, знающие, что такое электричество. Верно?
- Электричество, говоришь? - переспросил Виктор скептически. - Ну и где провода? Скажешь, кабель тут под землёй протянут?