Я думал, что Денис закричит - монстр оказался слишком близко, и это случилось слишком неожиданно - но он сдержался. Его только передёрнуло от макушки до пят, он с трудом взял себя в руки и виновато улыбнулся.
Удивительно, но чужак оценил и страх, и самоконтроль. Он чуть качнул головой, тронул щёку Дениса кончиками пальцев и сделал какой-то еле уловимый жест - именно для паука, как дрессировщик жестом командует собаке. Тварь пропала в его волосах так же бесшумно и внезапно, как появилась.
- А ты говорил, оружия нет, - прошептал Виктор.
И тут я как будто неправильно вдохнул - и закашлялся. Мне было мучительно неловко, это было некстати, я не должен был мешать Денису, но я кашлял и кашлял, грудь резало, я согнулся пополам, но никак не мог остановиться - а ребята смотрели на меня с жалостью.
Кажется, Цвиктанг растерялся. Он протянул к моему лицу ладонь, от которой теперь пахло, пожалуй, анисом - но запах вызвал у меня новый приступ кашля. И в крохотной паузе между судорожными вдохами я услышал, как со стороны дома голосом взрослого мужчины, чистым, музыкальным, вполне эльфийским тенором, приказали:
- Дзонгдан!
Я вытирал выступившие слёзы и думал, что это именно приказ. Как "стоять!" или "вперёд!" - совершенно определённая интонация. Холодно и строго. Денис, мне кажется, тоже понял это обращение, как приказ.
- Мужики, - сказал он, - он хочет, чтобы мы вошли.
Виктор хмыкнул.
- Придётся... - проговорил он медленно. - Пойдёмте... раз он хочет. Хозяин - барин, ёпт...
Я заставил себя разогнуться - и увидел хозяина.
3. Лицин
Родной сын клана Кэлдзи
... Долгий путь приводит в эдем...
Доглинг из клана Лэга
Я сидел на корточках и вынимал вещи из рюкзака.
Вытащил компас, котелок, свирель, семена тёплой одежды и шкатулку из белого дерева, c томиком старинных стихов и моей тетрадкой - я записывал в неё разное и вклеил листок с весёлым отцом, листок с мамой, когда она варит медовые тянучки, и листок с Дзиорном перед разлукой. Маленькую палатку распаковывать не стал. Сидел и смотрел на всё это имущество, разложенное вокруг меня на полу. Было то ли грустно, то ли стыдно.
Дождь.
*Я не хочу уходить в дождь*.
Паук спустился по плечу и руке на ладонь, уставился чёрными глянцевыми капельками глаз. Я поднёс его к лицу, тихонько дунул - и он приветственно развёл передние лапы. Я погладил его по шерстинкам на спине:
- Не пойдём в дождь, да? - и он принялся внимательно исследовать мои пальцы, надеясь на что-нибудь вкусное. Паук был со мной согласен. Я дал ему капельку слюны и сунул в волосы.
Ничего не стал раскладывать по местам. Бросил свои вещи рядом с рюкзаком. Дал понять: я просто пережидаю дождь. Подошёл к окну, чтобы посмотреть на небо.
На небе не оказалось ничего интересного. Серая хмарь затянула его от края до края; облачная муть была так плотна, что полдень казался сумерками. Стало ещё грустнее, но стыд поутих: как бесприютно человек чувствует себя один, в дождь, в пути. Кто осудит того, кому неприятна сырость? Путешествовать лучше в солнечную погоду.
Сзади потянуло Лангри, вернее, насмешкой Лангри - брата, принятого недавно, почти моего ровесника. Лангри, опытного и независимого до безобразия. Я оглянулся: он стоял в дверном проёме.
Запах насмешки стал куда заметнее, и была в нём примесь чего-то, мне не очень понятного. Как будто он хотел скрыть сочувствие под сарказмом.
Я слез с подоконника и подошёл, чтобы понюхать получше, но всё равно недопонял. Мешали сороконожки-стеночистки, их острый запашок; Лангри принёс их целую горсть. Всё правильно - в плохую погоду удобно убирать дом.
- Отпусти сороконожек, - сказал я. - Паук их не любит.
- Я знаю, - сказал Лангри и поднёс ладонь к стене, чтобы сороконожки расползлись. - Придержи его, пусть отбегут подальше.
Пауку не было дела до сороконожек - он неподвижно сидел у меня в волосах и, кажется, дремал.
- Остался, значит, - констатировал Лангри, разглядывая мои вещи, и сарказма стало больше, чем сочувствия. В сочетании с сороконожечьим привкусом это было как-то обидно. - Знаешь, что случается с теми, кто слишком надолго задерживается там, где родился? Он *укореняется* окукливается.
- Каламбур неудачный, - буркнул я. - Просто говоришь одно, а пахнешь другое. Не воображай себя великим остроумцем. И вообще, пусть я окуклюсь. В коконе у меня вырастут крылья, и я улечу *а ты завидуй дальше*.
Лангри ухмыльнулся и даже высунул кончик языка, будто хотел попробовать ответную хохмочку ещё и на вкус.
- Хм-м, - сказал он, - быть может, это и понравится какой-нибудь неразборчивой *девчонке* Хозяйке. Если у тебя хватит храбрости когда-нибудь отправиться в путь.
- Знаешь, - сказал я как можно небрежнее, - отец говорил, что на белом свете просто нет таких парней, которые легко покидают дом, где их любили. *У нас не принято никого гнать взашей*.
Лангри начал меня раздражать - я и не подумал скрывать, чем это пахнет. Моё раздражение почувствовал паук и выбрался из волос на плечо.
- Думаешь, с пауком ты похож на Друга Народа? - спросил Лангри. - Ты, конечно, очень чувствителен, *сестрёнка* братишка, но паук - ещё не Народ, всё-таки.
- Как хорошо, что я уйду, а ты останешься, - фыркнул я. - Я *тебе не сестрёнка, чтобы прощать явные глупости* не похож, я - Друг. Паук - тоже часть Народа, чтоб ты знал. Арахноиды - часть Народа. Ты просто завидуешь - с любым Народом общаются избранные; грибы молчат, пока молчит Народ-посредник.
- Если тебе так безразличны грибы, что ж ты снова увязался за микологами? - спросил Лангри, но я не стал отвечать.
Паук щёлкнул хелицерами у меня под ухом, я взял его в ладонь и поднёс к лицу. Он тут же упёрся лапой мне в щёку - и я подул на него нежно. Если бы не он, мне было бы очень тоскливо. У всех, как правило, есть погодки или ровесники, которые могут уйти вместе с ними - а в мой год, как назло, рождались только девчонки. Сокровище клана. А мой любимый старший брат Дзиорн ушёл прошлым летом - не мог же я хватать его за ноги, чтобы убедить подождать годик, пока я вырасту... он и так задержался. И этого паука подарил мне на память и на прощанье.
Шикарный, эфемерный подарок - самец-боец. Жить ему лет пять - грустно, но пяти лет его жизни мне хватит, чтобы привыкнуть к собственной взрослости.
Отец говорил: у каждого парня в жизни наступает такой момент, когда сестрички становятся более чужими, чем чужие. Поэтому всё время случаются мелкие ссоры - сёстры отгораживаются от тебя запахом, как стеной, или вообще зажимают его в кулаке, если ты подошёл некстати. Это обидно.
И принятые братья, особенно ровесники - это обидно. Потому что девчонки всеми силами дают понять: эти пришлые типы тут теперь свои, а ты - чужой... а сами пришлые пытаются изображать из себя взрослых мужчин. Подумаешь.
Я отвернулся от Лангри и снова запихал в рюкзак всё своё имущество. Я уйду сразу, как только кончится дождь. В конце концов, дома я уже со всеми простился, я простился с мамой и Прабабушкой, а лесная лаборатория микологов - это просто остановка в пути.
Я бросил рюкзак в угол и вышел из комнаты, где Лангри тут же начал проверять водосбор, будто именно за этим и пришёл, а я ему мешал.
Из кухни благоухало прекрасным: жареными грибами-плакунами, яйцами термитов в масле и чем-то сладким и непонятным - печёным то ли со шмелиным мёдом, то ли со сваренным на меду вареньем из хмеля. Я не пошёл; лично мне до обеда сестрички принципиально не дадут ни кусочка. Давно ли стали такими строгими?