А нам белый, здешний док, подвинул мисочки с зеленоватой бурдой. Я взял, поболтал - не очень жидкое, но и не густое. Пахнет... не разобрать точно. То ли грибами, то ли сыром каким-то, то ли - как "Доширак" в коробке.
Цвик Диньке дал такую мисочку - а Динька, дурак, отхлебнул через край глоточек. И разулыбался во всё хлебало, сообщил радостно:
- Мужики, знаете, на что похоже? На картофельное пюре, только жидкое.
Витя стал принюхиваться к миске. А Артик сказал доку:
- Нгилан, эта пища не входит в ваш обычный рацион, да? Адаптационная диета? Или просто щадящая? Как же объяснить...
Как ты им объяснишь, если они только чирикают не по-людски, ёлки?!
Но белый-то понял. Они слишком здорово понимали - и я даже подумал: а если они телепаты? Прикидываются дурачками... В общем, Нгилан сообразил. Он из Артиковой миски сделал крохотный глоточек, отдал Артику назад - и грабку ему на живот положил. И что-то такое, с "видзин-дзин-дзин".
Артик кивнул.
- Всё верно, - говорит. - Я так и подумал. Джентльмены, это еда, которая должна привести в порядок наши желудки. Лекарство, если хотите.
Может быть. Но с чего бы им нас лечить, вообще-то, а?
На самом деле, совершенно не с чего. И нажраться такой крохотной мисочкой - сложно. Жратвы нам пожалели. Но мужики изобразили из себя натуральных джентльменов - сделали вид, что блюдут правила. Стали хлебать эту дрянь.
А я не был уверен, что надо. Мало ли, что они туда плеснули, ёлки.
Рыжая сучка в сетке - всё наружу, а смотреть всё равно не на что, помесь собаки с обезьяной - Артику намазала кусочек блина чем-то, вроде тёртой свёклы. Плоской штучкой, не ножом. Боятся они ножей, чебурашки.
Артик белого спросил:
- Можно это, Нгилан? - а док показал пальцами, совсем как человек, даже удивительно. Мол, можно, чуточку.
И волосатые девки вместе с Цвиком стали угощать наших мужиков - по чуть-чуть. Пикник прямо. А я сидел с миской, не жрал и слушал, как они обсуждают это хлёбово.
Динька говорил:
- Не пойму, это икра что ли, мужики?
А Артик:
- Не похоже. Вернее, похоже на зародыши, но не рыбьи... может, нечто, вроде муравьиных яиц? Вкус странный...
Витя:
- Вкус ничего. А это - просто рубленые яйца, пацаны. Нормальные яйца.
- Где-то тут несутся птеродактили...
Динька тут же кинулся выяснять:
- Цвик, это яйца птеродактилей? - и руками машет. И Цвик помахал. Девкам на смех. А Витя прикопался ко мне:
- Калюжный, ты чего не жрёшь, особого приглашения ждёшь?
Может, я чутка и откусил бы, да напротив сидит одна, вся в цветочках, и громадную сороконожку кормит какой-то пережёванной отравой. Прямо изо рта. А у неё ножки шевелятся. Сил нет.
Ну нравится тебе сороконожка - держи её в банке какой-нибудь, ёлки! Как можно за столом сюсюкаться с насекомой тварью? Это же - как муха на котлете, на них же всякая дрянь налипает, микробы! Да что! Чебурашки и руки не моют никогда, им нормально жить по уши в тараканах и с сороконожками лизаться, но я-то человек...
- Знать не знаю, - говорю, - из чего эта фигня сделана.
- Господи ты боже мой! - выдаёт. - Да какая разница! Тут это - жратва, вот и привыкай. Борща не подадут, спасибо, что такое есть.
- Не нанимался, - говорю, - жрать что попало за одним столом с чебурашками.
У Артика морда окаменела:
- Лично ты мог бы сюда и не лезть, - говорит. - Сам выбрал. И хватит выделываться, веди себя, как человек. Противно, когда за своих стыдно.
- Ну и с каких пор, - говорю, - ты мне свой?
Смотрю, ушастые пришипились - и уши прижали. И смотрят, зырят глазищами - нехорошо. А этот серый - как его, дьявола - сжал кулаки. Не видали, как люди отношения выясняют. Дать бы Артику между глаз - так чебурашкам ещё понятнее было бы...
И тут Динька как завопит радостно, как пацанёнок на детском утреннике:
- Мужики, глядите, что! Цвик, это кто?
Наши поглядели - и ушастые поглядели. Было на что: вошла в комнату какая-то фигня на четырёх длинных руках, как мартышка, только морда вроде крысиной - а на ней ещё таких же, только мелких, три штуки. Хвост у неё лысый, как у крысы, чешуйчатый, на спину завёрнут - и она мелких хвостом, вроде как, придерживает. Размером - что-то с лайку, наверное, но такая вся тонкая, одни руконоги, шея и уши. Кажется небольшой.
Волосатые девки к ней руки потянули, запахло, вроде, тестом - и от этой штуки запахло. Непонятный запах, невкусный, но и не очень противный. И она уселась около стола, а эта мелочь с неё полезла, ёлки, прямо на столешницу!
Как они все засюсюкали! Чебурашки щебечут, кормят эту гадость - и наши не отстают. Артик мелкого в руки взял, разглядывает, а тот руконоги растопырил, облизывается. Динька большую наглаживает, а она мурлычет, ёлки! Или хрюкает - хр-хр, хр-хр...
Мамани моей на них нет, на засранцев - чтобы полотенцем по мордасам. Это ведь даже хуже, чем кошку на стол поставить, рядом с тарелками - прямо погаными лапами. Вот как можно одновременно жрать и какую-нибудь животину трогать? Ну, ещё оближите её, для полного счастья!
Я, главное дело, отвлёкся. Я отвлёкся на эту хрень, потому что не наша хрень и потому что на животину всегда отвлекаешься - а меня потрогали за локоть. Меня аж передёрнуло всего.
Оборачиваюсь, а это светленькая сучка. Бровки белые, круглые, как у собачонки, и нос собачий, мокрый. Глаза зелёные, кошачьи, уши прижала, грива блеклая, цвета песка, свитер жёлтый, а руки-ноги в своей шерсти и только. И по пёсьей морде блоха ползёт.
Последняя капля, ёлки. Всё. Тошно.
- Всё, - говорю. - Я пошёл. Сыт уже по горло.
Витька на меня зыркнул:
- Ну, мудило, Господи, прости... - но мне уже было наплевать. Я встал.
И тут Нгилан что-то сказал - и Цвик тоже встал, подошёл ко мне. Не самый противный из всех чебурашек; я не стал его шугать.
Он мне показал: "Цин-цин, зин-зин!" - что проводит, если хочу уйти. И он мне... как это... напах - спать.
Я не знаю, ёлки, как это объяснить. Он свою обезьянью ладошку мне к носу поднёс, а от ладошки пахло - спать. Люди так не могут, я даже не могу описать, как оно пахло, на самом деле - но он запахом сказал "спать", а я понял.
Главное дело, я не такой уж прям чувствительный к этим ароматам. Плевать мне всегда было. И я не думал никогда, что можно вот так выговорить запахом - чтоб можно было догадаться.
Но ведь не только я понял-то, ёлки! До всех дошло, все учуяли. И Артик стал с чебурашками сюсюкаться, что правда надо поспать, а блохастая потрогала Витю за лицо, а Динька мелкую полукрысу эту посадил назад, на стол. И просто - все встали и вышли.
Пошли молча. По лестнице наверх, по коридору, где пол вроде как паркетный, но это переплетённые корни. Комната без дверей - только зелёная занавеска в проёме, из каких-то, как водоросли. Ничего там мебели не было, только мох - и на мху лежала куча подушек, из того же мохнатого, из чего у нас одеяла. Цвик показал и ушёл.
А мы остались.
Пока чебурашка не ушёл, все молчали. А как ушёл, так Витя тут же сказал:
- Я такое мудло, как ты, Калюжный, впервые в жизни вижу!
- Да пошёл ты, - говорю. - Командир лядов. Всё, хорош командовать. Не видишь, в какой мы жопе?
А Артик тут же сказал:
- В основном, мы в этой жопе из-за тебя, - и я еле удержался, чтобы не двинуть ему в морду.
А Динька чуть не со слезами в голосе выдал:
- Никакие они не чебурашки, ясно?! - и мне в самом деле стало ясно. Даже больше, чем наполовину.
Испытатель N 23
Мне было стыдно - просто душа болела.
Я раньше думал, это только так говорится - "душа болит", ведь на самом деле никакой души нет, болеть-то нечему. А вышло, что есть, и болеть может, как зуб. От стыда.
Они нас приютили, лечили и угощали. А мы ведём себя, как сволочи, как свиньи. Допустим, Артик их не обижал, он очень воспитанный, и Витя тоже, хоть и не особо вежливо держался - но Серёга ведь с нами, значит, мы все отвечаем. И если лицин подумают, что мы все - такие сволочные хамы, то будут правы в своём роде.