Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять. У меня в голову не вмещалось. Это не в живот. Это в меховой карман на животе. Не в одежде, вот в чём самая дикость - а на самом животе!
У неё на животе был карман. Как у кенгуру. И она улыбнулась хитренько и сказала:
- Дзениз, дценг ми, - вытащила руку и пахнула молоком и детским теплом.
Прямое, чёткое, конкретное объяснение.
Я мотнул головой и взглянул на Ктандизо - кажется, мне хотелось, чтобы она меня разубедила. Но она посмотрела, пожалуй, кокетливо - и тоже сунула ладошку себе туда. Прямо сквозь этот свитер из отдельных побегов. А Дзамиро распахнула шаль и тоже показала.
У них были сумки. Как у кенгуру сумки. Меня бросило в жар и даже стало тошно.
Я понял, почему у их девушек нет бюстов. Потому что они носят детёнышей в сумке - и соски там. На животе.
"Дценг" - не "мать". "Дценг" - "сумка". Вот что Цвик сказал. Что он с сестричками - "из одной сумки". Из "сумки Цицино".
Я посмотрел на Цвика. Он наблюдал - и, кажется, догадался, что мне не по себе. Чуть улыбнулся, по-моему, смущённо - и показал мне на живот и себе на живот. Под свитером из зелени было не видно, но я догадался, что у него там... ну... соски тоже там. На животе.
- Да, - говорю. - У наших девочек дценг - хен.
Но они, похоже, не поняли. Они налили в чашку компота из ягод - и дали мне попить. Очень хорошо сделали, потому что в горле пересохло.
Они - не чебурашки. Они - кенгурушки.
Мы попали в мир сумчатых людей.
Испытатель N25
За этим обедом я отлично понял, чего в действительности стою. Я не получил образования. Я ничего собой не представляю. Мой информационный багаж ничтожен. Я не могу сделать никаких толковых выводов. К тому же я - совершенно бездарный контактёр.
Я, конечно, мечтал, мечтал, читая фантастические романы: уж я бы договорился и с жукоглазыми, и со всеми прочими, да... Нет, к сожалению, не договорился бы. Всё это - инфантильные фантазии, бред подростка, не знающего жизни. В сущности, мы все - ещё мальчишки, а как психологи или ксенологи - и вовсе ничто.
Кроме Дениса.
Я наблюдал, как Денис общается с сообществом лицин, и понимал: в нашей компании всё это время находился гений, а мы - ни сном, ни духом. Я первый думал, что Диня простоват до глупости - и что с меня взять? Я - сноб и дурак. Впервые в жизни я ощущал собственную психическую неуклюжесть - как физическую, до стыда и горящих ушей.
Вот как это делается, господа. Человек просто начинает общаться. Выхватывает, понимает, запоминает, использует чужие слова. Зеркалит чужие жесты - и, видимо, точно попадает в местные традиции. Наш простоватый Динька...
Но остальным моим, так сказать, сопланетянам, кажется, не было никакого дела до этой невероятной работы, которая происходила прямо у них на глазах. Вот и отобедали с ксеноморфами... юрьев день тебе, бабушка. И к моей досаде на себя добавились ещё и стыд за Калюжного и раздражение, вызываемое Виктором.
Кудинов не глуп. Но такие парни дома читают о всевозможных псевдоисследованиях, принимают всерьёз натуральные фальшивки, смотрят телепередачи, "раскрывающие глаза" мирному населению - и обожают рассуждать о происках мировой закулисы. Верят не глазам, а впитанным в кровь и плоть газетным штампам.
Вот ты встретился с потрясающе чужеродной культурой. Смотри же теперь, смотри внимательно, делай выводы и пытайся понять! Но нет - любая непонятная диковинка объясняется с позиций давно устаревших газетных страшилок.
- Зачем, скажи, - пытался я выяснить, - им нужно создавать летающие наноботы в виде насекомых, да ещё и таких достоверных? Объясни мне хотя бы это.
- Да Господи, Боже ты мой! - раздражался Виктор в ответ. - Это же секретность! Азы ведь! Да кому я объясняю, салага... у них ведь весь этот гадский лес под колпаком. Ты сам сказал: лаборатория...
- И повторю: биологическая.
- Значит, биологическое оружие. Скажешь, эти осы - не оружие?
- И эксперименты, - добавил Калюжный. - На людях.
Я еле сдержался.
- Сергей, - сказал я как можно спокойнее, - они людей впервые в жизни видят. И ещё вчера... ладно, пусть позавчера даже представить их себе не могли.
- Так потому и эксперименты!
- Ша, пацаны! - вдруг дёрнулся Кудинов. - Динька свалил.
- Может, отлить пошёл, - буркнул Калюжный.
- Не думаю, - щурясь, сказал Виктор. У него на лице вдруг нарисовалось немало интересного из нашего исторического наследия: "враг народа", "предатель", "власовец" - весь этот ассоциативный ряд. Он запахнул на себе одеяло, как плащ с пурпурным подбоем, и сделал шаг к дверному проёму.
В этот момент ко мне вернулось ТПортальное ясновидение. Я отчётливо увидел Диню, дружелюбно беседующего с Лангри и незнакомцем-лицин в чёрно-серых тигровых полосках - и схватил Виктора за локоть.
- Оставь Багрова в покое. Он ушёл работать, пока мы тут... дурью маемся.
Виктор посмотрел на меня с тем же выражением.
- Работать?!
Я про себя недобрым словом помянул "Иглу" - даже не за то, что она загнала нас сюда, а за то, что в группах испытателей не продумана психологическая совместимость. Впрочем, на такое долгое и безумное путешествие никто и не рассчитывал.
- Джентльмены, - сказал я и попытался улыбнуться. - Я понимаю: все устали, все психуют. Но давайте уже, мать вашу, перестанем играть в войнушку, ладно? Опомнитесь, вы, милитаристы! Никто из нас не шпион и не изменник Родины. И никто из лицин, если Динька прав и они так себя называют, пока не объявлял землянам войну, хоть некоторые земляне и выделываются, как мухи на стекле. Если хоть кто-то из нас может выяснить у местных что-то полезное - так это Багров. И не надо его дёргать, хорошо?
Виктор ощетинился, смерил меня взглядом - но сходу не нашёлся, что возразить. Я взглянул на Калюжного - и вдруг понял, что он едва держит себя в руках, причём хочется ему не подраться, а закатить истерику со слезами и воплями. Его губы дёргались, глаза покраснели, он тискал клок одеяла на груди, будто хотел его оторвать.
С его точки зрения, подумал я вдруг, война, вероятно, не так страшна, как абсолютная неопределённость, непонимание и тоска.
- Серёга, - сказал я, - ты напрасно не поел. Довольно вкусно - и вообще, тут ведь можно жить, могло быть и хуже...
Он взглянул на меня жалобно и яростно - беспомощно:
- Артик, твою мать... да я просто домой хочу. Ёлки, я не могу, я домой хочу - вот и всё...
- Да заткнись ты! - рявкнул Кудинов. - Домой не выйдет! Ты больше всех вопил: Марс, Марс - вот, получи, распишись и жри его с кашей, свой Марс! Доволен?!
Калюжный даже не попытался возразить - ему было слишком плохо, плохо всерьёз, он был занят утрамбовыванием воплей и слёз в глубину души. Возражать Виктору пришлось мне.
- Ну что ты на него рычишь? - сказал я, надеясь, что это не прозвучит слишком высокомерно. - Он просто и честно сказал о том, что мы все чувствуем, а ты орёшь на него. Тебе не так страшно, когда ты на кого-нибудь орёшь или когда кто-то кажется тебе виноватым?
Они оба уставились на меня поражённо, будто я выдал какую-то невероятную дикость. А я вдохнул и продолжил светским тоном:
- Между прочим, осиный яд отлично помогает, вы заметили? Совершенно не тянет кашлять... и спать хочется, джентльмены. Нам посоветовали отдохнуть - между прочим, дельный совет. Может, поспим?
И Виктор взял себя в руки. Грамотно взял, я восхитился.
- Совет дельный, это да, - сказал он уже нормальным тоном. - Только учтите, салаги, мир чужой - и спать будем по очереди. На всякий пожарный.
- Хотите, я покараулю пока? - предложил я. - Сергею нехорошо, да и у тебя замученный вид. А мне легче - лекарство действует.
- Стрёмно как-то, - сказал Виктор и сел.
Мы с Калюжным присели рядом с ним. Мох на полу был мягок, как роскошный иранский ковёр - и совершенно не казался влажным, как почти всегда ощущается мох или трава. Только запах и выдавал в нём растение. Я выдернул тоненькую прядку мха - она подалась с большим трудом, оказалась удивительно прочна, но мы получили возможность рассмотреть длинный и тонкий, упругий, как кручёный металлический тросик, корешок.