А Динька и Артик стояли на каких-то невысоких подставках. Они были будто из пластилина; из них вытягивали куски тела, кожа вместе с мясом тянулись, как пожёванная жвачка...
Вот тут-то Динька меня и разбудил.
Первая мысль, ясно, была: живы, салаги. Такое облегчение, что камень с души просто. Прямо как родне им обрадовался. Но чуть погодя я пришел в себя и оценил обстановку.
А по обстановке-то выходит, что всё хреново! Сумчатые - это ладно, но кого они там вызвали "по грибам", а? И у Диньки вид, как у перевербованного: счастья и радости - полные штаны. Так и ждёшь, что сейчас агитировать начнет за какую-нибудь хрень.
"Пойдемте наверх", "пойдемте наверх"! А на фига? Воздушный шар смотреть или ещё зачем-нибудь?
И тут мне как врезало, аж задохнулся: а вдруг на меня тоже ясновидение нашло? Как на Разумовского? И сон этот кошмарный - наше будущее, а?
Но идти, понимаю, надо все равно. Куда деваться-то. Вот же не хотелось мне идти в этот дом, безопаснее казалось в лесу. Просто так, что ли?
Мы же все ушибленные ТПорталом, все чуток с приветиком. Интуиция обостряется. Надо ее слушать, или нет?
А Калюжный, дубина, ихние чипсы жрёт. Прямо за ушами пищит. И Разумовский горсть прихватил. И что им скажешь? Не жрите, там любая наркота может быть?
Тоска на меня напала - просто хоть волком вой. Ещё и Динька рядом лыбится, как деревенский идиотик. Чему радуется-то?
Но ладно, пошли. Я только тарелку отобрал у Калюжного.
- Хорошего помаленьку, - говорю. - Кончай жрать в три горла, дорвался.
Он на меня зыркнул, как Сталин на врага народа.
- Чё, тебе жалко, что ли? Вы там нажрались хрючева этого, которое Нгилан давал, а я вторые сутки нигде ничего, ёлки!
И Разумовский вдруг вступился за своего бойфренда:
- Правда, Виктор, пусть он доест. Это какая-то белковая пища, а не фаст-фуд, по вкусу чувствуется - а он голодный.
А Калюжный на него глянул, можно сказать, миролюбиво, чуть не благодарно. Хохма-то! То черепушки друг другу готовы оторвать, а то чуть не целоваться собираются. Не иначе, их, типа, трудности сплачивают.
Только вышли из нашей спальни - Динька радостно сообщил:
- Во, мужики, тут у них химчистка, вроде прачечной! - и ткнул пальцем вниз по лестнице. - Трусы можно забрать.
Планировка у чебурашек в доме, кстати, совершенно ненормальная - закутки какие-то, коридорчики... Три ступеньки вниз - и занавеска, за занавеской - химчистка эта, странное местечко.
Воды - вообще ни капли. Сквознячок - два окошка напротив друг друга, без занавесок, из них - вечерний свет; видно, что дождь давно кончился. И решётки растут из стен, вроде сквозных стеллажей из веток. А на решётках - какие-то серые кучки, как зола. Много.
- Круто, - говорю. - А шмотки где?
И салаги глазеют по сторонам, ничего понять не могут: не прачечная же и не похоже! Тогда Динька сделал цирковой вид, прямо фокусник Копперфильд:
- Крекс, фекс, пекс! - говорит. - Трах-тибидох! Последняя гастроль! - и хватает одну кучку руками.
И с нее тут же взлетает целая туча мелких-мелких серых мошечек! Просто - ну, я не знаю! - меленьких-меленьких, но густым столбом, целая метель! Мы все шарахнулись.
А под мошками оказались чьи-то трусы, факт. Причем чистые до удивления. Калюжный даже присвистнул:
- Не, ну ничё себе! Они, чего, грязь сожрали, что ли?
А Разумовский отобрал у него труселя:
- Во-первых, это мои, вот номер. А во-вторых, не удивлюсь, если наша одежда фактически стерильна. Продезинфицирована. Сам не знаю, почему, но такое впечатление.
А Калюжный:
- А мои где тогда? И как эта гнусь соображает, что жрать, а что оставить?
Артик встряхнул еще одну шмотку, но это оказалась почти чистая майка. Моя, я ее забрал. Пришлось перетряхнуть все небольшое на этой решетке, чтобы найти все трусы. Мошки, которых мы согнали, постепенно оседали обратно.
Разумовский встряхнул большое - оказались Динькины штаны, еще слишком грязные, чтобы их надевать - и сказал:
- Как соображает... Ну, как... Как осы Нгилана соображают, кому вводить легочное, а кому желудочное? Предположу, что у лицин есть способ им объяснить.
- Фигово объясняют, - хмыкнул Калюжный. Он крутил пуговицу на Динькиных брюках.
- Не оторви, - сказал я. - Иголок с нитками у них, может, и нет.
- Да стой ты, потрогай! - сказал Калюжный.
И точно: пуговица была чуть-чуть шероховатая на ощупь, будто мелко-мелко обкусанная: в круглых таких вмятинках.
А Динька все тянул:
- Ну мужики, ну без нас же приземлится шар-то... Охота посмотреть!
А Калюжный:
- Не, вы видали, ёлки? Они же пуговицу обгрызли! Они её, бля буду, обгрызли! Решили, что грязь присохшая...
А Динька:
- Надо же, пластмассу едят... Ну, ладно, пойдёмте наверх-то!
Ладно. Трусы и майку я надел. Калюжный нож носил засунутым под завязанное одеяло, как за пояс, а теперь хотел в трусы пихнуть, только нож провалился - и он стоял, как балда, с ножом и пустой тарелкой. Артик все одеяла свернул и сложил - и на них тут же мошки насели. И уже ничего не оставалось, как идти туда, наверх.
Ужасно не хотелось. Подстава там ожидалась, просто живот крутило. Но я просто не видел разницы, идти или не идти. Не пойдём - они, если захотят, сами потащат. Я опять думал, что вообще не надо было сюда соваться, и опять думал, что иначе сами в лесу сдохли бы. В общем, очень паршивые вещи крутились в голове, пока мы из этой мушиной прачечной поднимались на самый верх.
А когда вышли, оказалось, что там много народу. Ихнего народу - попадались незнакомые, видимо, те, кто утром в лес уходил. Некоторые смотрели наверх, где громадный воздушный шар, золотистый, блестящий, медленно плыл по розоватому вечернему небу прямо на нас, как парусный корабль; несколько, видно, мужиков возились с какими-то скобами и канатами - наверно, чтобы его привязать, когда причалит. Скобы были вделаны, похоже, давно и насовсем: нормальное тут дело - принимать воздушные шары.
Крыша была широкая, во мху и с бортиками. Чисто по размеру на неё и вертолёт бы поместился без проблем - правда, не факт, что выдержала бы вертолёт. Никакой черепицы, никакого рубероида, никаких вообще таких вещей, которые удерживают воду - я ещё подумал, что, по идее, течь должна такая крыша.
Но самое оно - что ничего спецназовского я не видел и не чувствовал. Чебурашки друганов ждали и встречали, такое было чувство. И, вроде, обрадовались, когда нас увидели.
Цвик с довольным видом подбежал к Диньке, в нос его нюхать. Нгилан всех нюхнул по разику - убедился, что нам лучше, не иначе. Лангри с Разумовским натурально обнюхался, цирк смотреть. Потом ещё эта маленькая блондиночка, с блохами, забрала тарелку у Калюжного, а тот как-то смутился, потерялся и сперва тарелку потянул к себе, а потом сунул ней - она захихикала и зачирикала, совсем как наши девчонки. И все улыбались, показывали на шар: "Цин-цин, вин-вин, цин-вин", - и задирали головы.
Рыженькая в бусах подошла ко мне, мёдом от неё пахло, как духами, а носик оказался влажный, как у кошки. Я её понюхал, как тут по вежливости полагалось - и прямо напротив вышли её глаза, почти наши, тёмные, влажные... улыбнулась, дотронулась своим обезьяньим пальчиком...
И вдруг меня как током шарахнуло. Прямо тряхануло - она испугалась, зацокала, стала меня гладить по руке. Я ей покивал, тоже погладил - ну да, что-то вдруг дёрнуло, бывает, нервный, мол - но так и не успокоился до конца.
У всех чебурашек-то - не руки, а обезьяньи лапы. В шерсти с тыльной стороны, а ладонь - ну, не похожа там кожа на нашу совсем. А вот во сне у меня - у ТЕХ - были руки.