Человеческие руки.
Оборудование здешнее, местное, а руки - человеческие. Чётко видел, помню.
Стал вспоминать ещё - вспомнил, что не только руки, а всё. Вот это номер.
Мне, оказывается, снилось, что нас - свои. Но тут. Из-за того, что тут - и показалось, что чебурашки. Но в натуре... вот тебе и ясновидение.
Пока я тормозил и пытался всё это как-то себе объяснить, чебурашки начали причаливать шар. Круто, вообще-то.
Ведь сон - он... По снам главный спец - Фрейд, был такой старинный профессор. А по Фрейду выходит что: если огурец во сне обозначает хер, и банан - его же, то эксперименту почему бы не обозначать другой эксперимент? Тоже жуткий?
Но тут что интересно: ведь чебурашки заметили, что я психанул. Наши не заметили, на шар глазели - а чебурашки заметили. Страх унюхали?
Рыженькая меня обняла за плечо и лизнула в щёку. Буквально, как собачонка. И смотрит: легче мне или нет. Ну хохма, честное слово.
Я ей говорю: "Видзин, видзин..." - а как её звать, забыл: имена у них - язык сломаешь, сплошное чириканье. Но тут подошёл Лангри.
- Вик, - говорит, - диц-хен, гзи-ре?
Ага. "Понял?" - нет, я не понял.
- Я, - говорю, - ни фига не способен к языкам, Лангри. Не гзи-ре.
И он мне руку поднёс к самому носу - на крыше чувствовался ветерок, так ему хотелось, чтобы я обязательно унюхал. А запах был...
Сходу и не объяснишь. Тепло, не вообще, а именно - тепло живого тела. Не знаю, как это словами передать. На что похоже - так на всякие детские штуки; вспомнилось, как мать обнимала, когда я ещё пешком под стол ходил. Как-то... ну, не знаю... родным.
Я даже растерялся. Не знал, как это понять и что делать теперь. Посмотрел на него - а он ткнул мне в нос своей мокрой носопырой. И ухмыльнулся.
И тут до меня дошло - озарило. Это он сказал: "Чувствуй себя, как дома. Расслабься, парень, тут свои - не кипишись". Без слов сказал, одним запахом.
А я подумал: вот интересно, можно запахом соврать? Но это так, мельком подумалось; на самом деле, я ему поверил.
Характерец у Лангри - не нежный, он всем ещё в подвале показал, когда умывались. И если ему не нравится - он даже не подумает прикидываться, что всё хорошо. Если уж Лангри захочется развоняться на весь дом - он уж развоняется, будь спок. Прямого нрава чебурашка.
И если уж он сказал: "Будь как дома", - значит, вправду так думает.
В это время с шара скинули канат, и мужики - Нгилан, серый-полосатый, рыжеватый-гладкий и наш Разумовский - стали его подтягивать. Лангри с Цвиком тоже подключились, а глядя на них - и мы с Калюжным. Подтянули шар к самой крыше; оттуда подали ещё канаты - и мы его закрепили на скобах, как на якорях. Надёжно.
А я всё это время думал: надо же, какой у них там... пилот или кто - аэронавт, да? - который управляет шаром. Не вертолёт же, тупая штуковина, ветер его несёт, всё управление - вверх-вниз, а ведь, поди ж ты, вышел на самый дом, точно над крышей. Либо и тут тоже какие-то особые технологии, либо все ветра и воздушные потоки просчитаны - и в них вписывались прямо ювелирно.
Из корзины первой выскочила рыжая чебурашка в мохнатом оранжевом комбезе. В рыжей гриве у неё цвели белые и синие цветы ростом с ромашку - не венок, не воткнуты, прямо росли, как в траве, как у них тут водится. Наши, лесные, ей обрадовались, как дети малые, особенно Цвик - тут-то я и подумал, что она, должно быть, его мамаша.
С ней приехали ещё две чебурашки, обе - тётки, не первой молодости уже. Девчонки-то здешние - совсем тоненькие, худенькие, одни косточки, а тётки - в теле, хоть без сисек всё равно очень странно и непривычно. Но попа у их дамочек с возрастом, похоже, раздаётся, и сумки заметны - это, надо думать, детёныши их оттягивают.
А пилот оказался мужик, чёрный, прямо вороной, и тоже давно не пацан: около рта, по щекам - вроде как с проседью. И ещё с яркой белой полоской на лбу и на переносице сверху, с белым пятном на груди и с белыми руками и ногами по лодыжки - такие коты бывают. Гриву завязал сзади в хвост, носил не мохнатость, а распашонку, вроде ветровки, из брезента или чего-то такого. Штаны бы ему ещё - и стал бы круто выглядеть.
Он нашим мужикам начал подавать груз из корзины, который с собой привезли. Все разгружают - и я стал помогать: контейнеры странные, не очень правильной формы, и углы скруглённые. Довольно-таки тяжёлые, но не сказать, что вообще неподъёмные.
Здешние чебурашки очень им радовались. Мы с Цвиком один сравнительно небольшой ящичек сняли - и он крышку открыл, по мордахе видно, что не утерпел. Я и заглянул.
А там - полный контейнер... я чуть не выронил.
Личинок, в общем, полный контейнер. Здоровенных, приблизительно с королевскую креветку или даже побольше. Живых.
Цвик заверещал от восторга, хвать одну - и в рот. Вид такой, будто пирожок стырил, счастливый по самое не могу, салабон. И, на него глядя - все потянулись. Ржут - и жрут этих червяков, как конфеты, сами довольнёшеньки... Цвикова мамаша тоже хихикает, шлёпает их по рукам, мол, не трогайте, чего перед обедом немытыми грабками - но видно, что не злится. Приятно ей. Угощение друганам привезла, ёпт...
Калюжный свалил к краю крыши - и дельно: если блевать, то не всем же под ноги. А Разумовский:
- Сергей, зелёная волосатая расчёска!
Калюжный заржал - и вроде как отдышался. А я думаю: только бы им в голову не пришло угощать нас своим деликатесом, расперемать их...
Но чебурашки - они же гостеприимные, хрен им в зубы, прямо до ошизения. Цвик же не мог своему корешу Диньке не дать конфетку, как же! Ведь много же вкуснятины привезли, ёпт, на всех хватит!
Я думал, Динька сейчас тут всё облюёт - или уж придумает, как деликатно отказаться. Ага, шиш! У него мина сделалась лихая и придурковатая - и он с этой миной взял гусеницу у Цвика и храбро её откусил. Брызнуло зелёное.
Калюжный аж позеленел с лица, а Разумовский на Диньку взглянул, как на оживший памятник Чапаеву - восхищённо, но слегка обалдело.
И я прихренел. Нет, я догадывался, что Багров - чокнутый, я не думал, что настолько: он ведь эту гусеницу целиком сожрал. И говорит:
- Знаете, мужики, в общем, даже ничего, не смертельно. Я думал, хуже. А у неё внутри - на то пюре похоже, которым нас Нгилан кормил. А сама шкура - как кальмар консервированный.
Калюжный еле проглотил, его просто передёрнуло до самых пяток.
- Ты, - говорит, - Багров, рехнулся совсем - живых гусениц жрать.
А Динька выдал, наивно - как первоклашка:
- Так лицин же их едят... и знаешь, ведь и на Земле устриц едят прямо живых. Неудобно отказываться, да и интересно... ну, это... что им так нравится в этих гусеницах.
А Цвик и рыженькая на Калюжного поглядели озабоченно, даже испуганно. Хрен ли тут не испугаться: был розового цвета, а стал зелёного. Удивительно же чебурашкам, в диковину.
Динька им что-то чирикнул и стал Цвика гладить по шёрстке, а рыженькую нюхнул в нос и разулыбался. Надо думать, донёс до чебурашек: из людей не все это могут. У Калюжного, мол, либо ещё организм не готов после перехода, либо просто кишка тонка.
А тётки, что прилетели, в это время нас разглядывали. Им здешние говорили что-то, говорили - а они просто смотрели, и ноздри у них пошевеливались.
И я вдруг понял потрясную вещь.
Это, конечно, никакой не спецназ. Но это - комиссия. По нашу душу комиссия. Эти тётки и тот, брюнетистый, с седой мордой - они прилетели специально нас смотреть, нас обнюхивать. Вот посмотрят, понюхают, как тут принято - и, надо думать, примут решение.
Ещё неизвестно, какое.
Родной сын клана Кэлдзи
Общаться с пришельцами оказалось непросто, но всё равно целый день я радовался, что не успел уйти. *Ветер переменился*. Я был уже уверен, что уйду не один.