Гданг подошёл ближе и стащил ветровку через голову. Под ветровкой была лишь его собственная короткая шёрстка - и я увидел, что и он имеет сумку. Кожная складка Гданга была не так велика, как сумки женщин, но вполне вместительна. Она не прилегала вплотную, как у девушек; в ней, похоже, находилось что-то, объёмом не меньше, скажем, карманного словаря.
Тем удивительнее, что под ажурным пончо я отлично видел живот Лангри - крохотная складка кожи на его пузе почти не различалась под шёрсткой. Похоже, не все мужчины-лицин имели хорошо развитую сумку; у некоторых она превратилась в пустую формальность, почти атрофировалась.
А у Гданга имелась полноценная или почти полноценная сумка.
Я увидел, как из сумки Гданга выползла оса; было не избавиться от ощущения, что он ей приказал. Показал: вот, мои дрессированные насекомые выполняют команды, любуйся. Оса взлетела, сделала маленький круг - и опустилась на подставленную ладонь Гданга. Тот поднёс её к лицу и осторожно подул. Оса взлетела снова, резко набрала высоту и скрылась в темноте.
- Цанг-ланд, - сказал Гданг весело и выдал несколько совершенно непонятных сложных фраз, сопроводив их свежим запахом - скажем, ветра.
Я покачал головой:
- Не понимаю... как сказать... гзи-ре - нет.
- Гронг-ла, - сказал Гданг, улыбаясь ещё шире и нарисовал руками в воздухе широкую сферу.
- Дзар! - вставил Цвик. - Э, гман... эроздад!
- Зе, - обрадовался Гданг. - Эроздад! - и принялся делать плавные жесты вверх-вниз, комментируя их волнами запаха, такого же непонятного, как и слова.
- Ты аэростатом управляешь, как цанг сообщат? - восхищённо уточнил Денис. - Типа метеослужбы? О, мужики, а мы-то думали, как он шар привёл так точно, тютелька в тютельку - как вертолёт... Слушайте: Гданг выпускает своих ос, а они уже ему...
- А охренительно вот что: как они сообщают-то? - задумчиво проговорил Виктор.
- Ос носить прямо там... - пробормотал Калюжный, и его передёрнуло.
Я понимал, что уже перешёл всякие границы, но меня несло. Я протянул руку к сумке Гданга - и он понял, что я хочу заглянуть внутрь. Невероятно, но он был готов показать.
Возможно, цанг или осы, живущие на Гданге и отслеживающие для него ветер на разных высотах, были не так чувствительны к чужому взгляду, как осы-целители Нгилана. Не потому ли Гданг носит ветровку, а Нгилан - свитер из побегов, растущих прямо на шерсти, костюм, который нельзя снять?
Нгилан оберегает ос - своих друзей и свои рабочие инструменты. Осы Гданга, вероятно, менее прихотливы.
Гданг протянул руку ладонью вверх и несколько раз согнул пальцы: совсем наш жест "подойди ближе". Я подошёл - и Гданг отодвинул верхний край сумки, позволяя мне заглянуть внутрь. Цвик поднёс ближе фонарь-тыкву. Я отчётливо увидел...
Бог мой.
Я увидел натуральный улей. Внутренняя поверхность сумки выглядела нежной, как лайка. Единственный сосок, вернее, еле выпуклый рудимент такого соска - мужской его вариант - располагался посредине живота, там, где у людей находится пупок. И в этот крохотный бугорок впилось ужасное существо - толстая бескрылая зверюга, глянцевито-чёрная, с брюшком, раздутым в виноградину.
Или - не впилась, а фактически приросла к соску.
Вокруг неё копошились осы, их было не очень много, но казалось, что они просто кишат. Ещё мне показалось, что на дне сумки я вижу белёсых, почти неподвижных личинок. И я вдруг понял.
Толстая зверюга, приросшая к телу Гданга - это матка роя. Через неё же, каким-то невероятным, возможно, биохимическим способом, рой общается со своим хозяином - а возможно, и симбионтом.
Зрелище было одновременно чудовищным и восхитительным.
Тут кто-то сзади мягко обнял меня за плечи. Я невольно вздрогнул и оглянулся: рядом стояла синьора Видзико и улыбалась, белые зубы поблескивали между тёмными губами.
Она запахла корицей и чем-то вроде пудры, и заговорила ласково и притворно строго - как бабушка, убеждающая лечь в кровать неугомонных внуков. Гнедая, темно-рыжая с черной с проседью гривой, мадам Видзико носила мохнатую плетеную шаль, а в прическе в качестве щегольской бижутерии - крупного, блестящего, иссиня-зеленого жука. Почему-то эта старая леди была мне очень мила, и я решил сыграть для нее послушного внука.
- Спасибо, Гданг, - сказал я и тронул пилота за щёку, как все они делали - ужасно смущаясь, но четко осознавая, что это верный жест. - Очень интересно, видзин.
Гданг ухмыльнулся, как весёлый пёс, и оставил на мне запах пряного мёда. Чёрные метеорологические осы ползали по его рукам - и он, вероятно, дал им мысленный приказ. Осы снялись одновременно - вылитая эскадрилья истребителей - и одновременно пропали в темноте. Гданг осторожно отпустил край сумки, закрыв складкой кожи и осиную матку, и сам переносной улей.
Молодые лицин направились к входу в дом, и мы, люди, пошли за ними. Глаза Дениса горели, он, кажется, сделал очередной сногсшибательный вывод, зато Виктор и Сергей выглядели потрясёнными, а Сергей, помимо того - раздражённым, почти злым.
- Как им не противно, - громким шёпотом выдал Калюжный, - что у них там насекомые... Тьфу, бля!
- Должно адски чесаться, - хмуро сказал Виктор. - Они должны скребстись, как вшивые, а терпят... Наверное, и не спят толком, чтоб не раздавить... Но... Ведь стоящее дело, салаги, стоящее... абсолют какой-то - эти осы у них, как собаки...
- А видали, мужики, как Цвик с Лангри на пилота смотрели? - сказал Диня задумчиво. - Так восхищаются, что даже завидовать западло. Как на советского героя...
- Все равно, - гнул свое Калюжный. - Это хуже, чем вши, ёлки! Они же и гадят туда...
- Да заткнёшься ты или нет?! - рявкнул Кудинов - но тут мы увидели спальню.
Альков.
Кроватей у лицин не было: они, как я заметил, вообще не любили мебели - и сидели, и спали на мху, мохнатом и мягком, как иранский ковер. Пледы и подушки лежали на нем же живописной грудой - не в них дело. Потрясающие светильники - мерцающие голубые огоньки, нити, свисающие сверху и унизанные льдистыми живыми звездочками - создавали в спальне волшебный, какой-то космический полумрак.
- Охренеть... - пробормотал Виктор. - Мы же тут спали... Откуда взялись эти штуки? Днем я, вроде, ничего такого не видел.
- Внимания не обратили, - сказал Калюжный. - Они же были выключены.
- Оно живое, - возразил Диня убежденно. - Светлячки какие-нибудь...
Никто не стал с ним спорить.
И мы, и лицин укладывались спать. Я заметил, как нашим гостеприимным хозяевам нравилось именно то, что раздражает большинство людей - спать в куче. Они потягивались, сворачивались клубками - а между делом обнюхивали и лизали друг друга, обнимались и тёрлись щеками, как кошки.
Наверное, в этих обнюхиваниях и облизываниях можно было бы усмотреть и эрос, но, по-моему, ничего сексуального в них не было. Этакие собачьи изъявления любви и дружбы. Кажется, именно сейчас я подумал, что наши гостеприимные хозяева - не коллеги или товарищи, а родственники. Громадная семья. Братья, сестры, племянники, матери, бабушки... Мадам Видзико не изображала добрую бабулю - она и была им бабулей! И Дзидзиро лежала головой на ее коленях, чтобы мадам Видзико чесала ей ушки, а Золминг примостился рядом и терся о живот Дзидзиро лбом и щекой - только не мурлыкал. Так или примерно так вели себя и все прочие.
Но самым удивительным мне показалось участие в этом действе Диньки. Тетушка Цицино обнимала и гладила его и Цвика, как щенят - Динька положил ей голову на плечо и пытался что-то тихонько сказать, а Цвик бредил ароматами дальних странствий так явственно, что я чувствовал струйки запахов с другого конца комнаты.
Разумеется, ни Калюжный, ни Виктор к этой оргии нежностей не примкнули; они устроились в углу, завернувшись каждый в свое одеяло. Будь я лицин, сказал бы, что от них за версту шмонило неприкаянностью, разбавленной, пожалуй, раздражением, а может, и страхом. Ктандизо попыталась позвать Виктора ласкаться, но он помотал головой и улёгся, отвернувшись к стене. Калюжный сделал всё возможное, чтобы целиком завернуться в одеяло: "ничего не вижу, ничего не слышу".