Но когда Гзицино придвинулась ко мне, я не шарахнулся, я обрадовался. Я обнял ее и поцеловал в переносицу - не отделаться было от чувства, что целую милую кошачью или собачью мордочку, тёплую и шерстистую. Гзицино очень удивилась, но не испугалась; кажется, ей было забавно. Она прижалась ко мне - живая, гибкая, горячая плюшевая игрушка - поднесла к моему носу обезьянью ладошку и принялась что-то рассказывать, я бы сказал, ароматическим шёпотом. Запахи, которые она создавала, стали невесомо лёгкими, еле заметными, и речь в них шла, по-моему, о прекрасной жизни, уж не знаю, прошлой или будущей. Гзицино нагрезила восхитительно узнаваемый, как в детстве, запах лесного ручейка, мокрых камней, осоки, потом - каких-то нагретых солнцем ягод, вроде малины - и вдруг спохватилась, непосредственная, как большинство болтающих девочек, и сделала зиму, снег, мёрзлую хвою и острый запах мороза, внезапно оборвавшийся сладким и сдобным духом, наверное, блинов с вареньем. "Вот как мы живём", - сбивчивый и трогательный рассказ о детстве и девичестве... при том, что половина запахов наверняка осталась мне непонятна.
Я гладил её по чудесным волосам, шелковисто-гладким и тяжёлым, и у меня перехватывало дыхание от узнавания и тоски. Кто бы знал, что запахи могут вызывать такую нестерпимую ностальгию! Я ведь был - немой, перед шерстяной благоухающей иномиряночкой! Я не мог вспоминать "вслух", не мог в ответ похвастаться моим потерянным домом и моей потерянной жизнью, а так хотелось! Будь у меня возможность, думал я, поглаживая золотистый плюш мелкой шёрстки на плече и спине у девочки-лицин, я бы уж рассказал ей! Я бы, пожалуй, начал с парадного нашего старого дома на Разъезжей, попахивающего кошками и жареным луком. Потом показал бы запахи нашей квартиры - из кухни бы пахло мамиными щами или жареной корюшкой, ванилином или корицей, из ванной тянуло бы стиральным порошком, а из нашей комнаты - Ришкиными духами...
Видимо, из-за ароматической болтовни Гзицино, а пуще - из-за её тепла - я вспомнил запах Ришки с яркостью галлюцинации. Её духи, пахнущие чем-то смолистым и цитрусовым, её волосы, пахнущие шампунем и чуть-чуть - перьями воробышка, её чистую, солоновато пахнущую кожу...
Внезапно я обнаружил, что у меня текут слёзы, а Гзицино слизывает их, как щенок. Душа у меня болела нестерпимо, так, что не нашлось сил даже устыдиться, но моей инопланетной сестричке не нужны были ни мой стыд, ни жалкие попытки сыграть в крутость. Передо мной, как высоченная, до небес, бетонная стена, встало ужасное слово "НИКОГДА", а Гзицино, кажется, чуяла безнадёжный пыльный запах этого бетона.
И моя инопланетная сестрёнка сделала всё возможное, чтобы прогнать тоску. Женщины - совершенно особые существа, в каждой из них сидит мать, всё понимающая и сострадающая всем. Я здорово ощущал в Гзицино это материнское начало, её сострадание рассеивало, растапливало тоску - и, в конце концов, я заснул, обнимая инопланетянку и даже во сне чувствуя её запах или запах её мира...
-- Путь
Дзениз
А шар-то, оказывается, присылали за нами.
Лицин нас разбудили утром, притащили ту часть нашей одежды, которая за ночь очистилась совсем, пригласили завтракать, напоили горячим, по-моему, компотом с блинами - и пошли провожать на крышу.
Артик опечалился и обнимал Гзицино, как настоящую земную девушку - мне кажется, ему совсем не хотелось уезжать. Гзицино что-то объясняла-объясняла, и запахами, и так - но ни я, ни Артик так ничего и не поняли, кроме того, что не надо огорчаться.
Но Артик, кажется, огорчался всё равно.
Зато Цвик радовался - он летел с нами, и я по его виду догадался, что эти полёты на воздушных шарах для ребят типа Цвика тут - радость редкая. А ещё он предвкушал что-то. Ну, всегда же заметно, когда что-то предвкушают, ожидают - праздник или сюрприз какой-нибудь, в общем, какую-то приятную штуковину, которой надо немного подождать.
Серёга не выспался и хмурился. Витя был весь взведён и насторожен, но при этом, почему-то, рад. Как-то нервно рад.
Я его спросил: "Ты чего?" - а он усмехнулся недобро. И сказал тихо:
- Чего... ничего, салага. Вот мы сейчас всё и узнаем до ниточки. Мы же в город летим, не иначе. Всё, пацаны, деревенская малина кончилась. Теперь начнутся суровые будни, вот увидите.
Мне кажется, Витя думал, что вот сейчас-то нас и отвезут в некий местный аналог то ли КГБ, то ли НКВД, то ли ФСБ вообще. И его это хоть и тревожило, но странным образом радовало.
Потому что, если он окажется прав, выйдет, что всё кругом объяснимо. А если нет - то нет. А когда объяснимо - уютнее, даже если тебя везут в НКВД. И ему ужасно хотелось, чтобы всё, наконец, объяснилось.
Но Серёге туда не хотелось. И Артику не хотелось. И не хотелось им из-за разных вещей: Серёга нервничал, а Артику хотелось немного пожить тут, в лесу, с девочками-лицин, с которыми он подружился. Впрочем, лицин их не тянули, а убеждали - и в итоге, конечно, убедили, потому что главное у них там, откуда шар, и невозможно же всё время жить в деревне.
А мне было интересно. Я наблюдал, как насосом очень хитрой конструкции они наполняют шар воздухом, как поджигают горелку - и как шар постепенно поднимается над корзиной и начинает тянуть вверх. Как Гданг выпускает своих ос на разведку. И тут нам объяснили, что можно уже и садиться.
Вообще-то, мне было немного страшновато. Всё-таки шар-то - не самолёт, ни мотора у него нет, ничего, болтается по воле ветра. И корзина казалась совсем несерьёзной, просто сувенирной какой-то, чуть не из бересты, хоть по грибы с ней иди. Но никто больше не боялся, а Цвик - тот просто рвался из кожи, как ему лететь хотелось, и мне показалось неловко показывать, что психую.
Так что я сделал непроницаемую мину и сел в корзину вместе со всеми.
Гданг скомандовал что-то - и парни-лицин, которые оставались в лесу, разом отпустили тросы. Наверное, это называют "отдали концы".
Шар поплыл вверх, быстро и плавно, так быстро и так плавно, что удивительно. Как лифт. И скоро мы увидели с большой высоты мир лицин, над которым, не торопясь, всходило розовое солнце.
Если назвать этот мир одним словом, слово это будет - Лес. С большой буквы.
Лес под нами расстилался широко-широко, как какой-то зелёный океан. До горизонтов. И с первого взгляда никакого следа человеческого жилья - посёлков там, домов, полей - мы не заметили вообще. Лес, лес и лес. Неоднородный, на холмистой местности, то очень тёмный, то ярко-зелёный, то какой-то пёстрый, то поросшие лесом провалы и овраги, луга или болота, извилистые лесные речки с песчаными отмелями - но ничего привычно цивилизованного.
Сколько глаз хватает.
Только всё, по-моему, было не так очевидно, как сверху казалось.
Я оглянулся и увидел, что лесной дом, где нас встретили, исчез совершенно. Он просто не выглядел сверху, как дом, он выглядел, как какие-то странные заросли на небольшой горке. И я понял, что с высоты птичьего полёта мы не разберём, где тут кончается природа и начинается жильё.
А между тем над нами, высоко в утренних небесах, медленно и торжественно, но гораздо быстрее, чем мы, проплыл громадный дирижабль. Мы все его отследили - и я понял, что мы с Серёгой видели тогда ночью, на берегу речки. Не самолёт и не летающую тарелку. Дирижабль. Просто никак не ожидали такое увидеть.
Уже потом, примерно на нашей высоте, только очень далеко впереди, мы увидали ещё один воздушный шар. Такую серебряную капочку в розовых небесах. И этот шар некоторое время тихонько парил в нескольких километрах, наверное, от нас, а потом вдруг поднялся вверх - и его подхватило и быстро унесло какое-то воздушное течение.