- Возможно, это и не иллюстрации, - сказал я. - Может, так они передают оттенки смысла.
- Забавно, - ухмыльнулся Виктор. - Воняет псиной... то есть, написано типа "собака", а по запаху они уже разбираются, овчарка или болонка, так, что ли?
- Прикол! - неожиданно восхитился Калюжный. Когда на него накатывало понимание, удивление или восхищение, его туповатая физиономия высвечивалась изнутри чем-то трогательно детским, становясь неожиданно обаятельной. - А ещё?
- Хорошего помаленьку, - строго сказал Виктор и закрыл книгу. - Каждый неграмотный будет лапать - быстренько всё выветрится. Сперва научимся читать, а потом уже будем хвататься.
В это время Диня разбирал мелкие вещицы на стеллаже напротив.
- Артик, - окликнул он меня, - иди сюда, посмотри. Вот так растут страницы.
Он ткнул пальцем в нарост на стене между полками. Этакий слоистый древесный гриб, диаметром с суповую тарелку.
- Туалетная бумага у них в сортире так растёт! - хохотнул Калюжный.
Я ещё не пользовался их туалетной бумагой, но Виктор был в курсе дела:
- Не такая. Там слои отделяются тоненькие, как бы сразу мятые, а тут - вон! Как картон для коробок, только мягкая.
- Для книжек ведь, да, Цвик? - спросил Диня. - Гзи-ре?
Цвик мило улыбнулся и открыл широкую плоскую коробку в неглубокой выемке на средней полке. Мне показалось, что письменный прибор напоминает тот, каким пользовались китайские чиновники: явная тушечница, несколько очиненных стерженьков, пара стеклянных ножей со скошенным лезвием - как ножи для декупажа...
- Похоже, ты прав, Диня, - сказал я. - Этим ножом страницу обрезают, потом наносят на неё иероглифы тушью, а после - запах... А может, и сперва ароматизируют, чтобы не размазать написанное.
- Интересно бы почитать, - задумчиво сказал Виктор. - Жаль, мы неграмотные и научиться шансов нет.
- Может, и есть, - заметил Диня.
Виктор вздохнул.
- И говорить-то ни хрена не выходит...
Следующая за библиотекой комната, в которой, похоже, располагалась мастерская, не произвела на наших орлов должного впечатления. Резцы, куски дерева, разноцветные, в прекрасных разводах, и начатые фигурки на стеллажах и низеньком столе осмотрели бегло - ну, безделушки и безделушки. Недовязанную шаль, лежащую в сплетёной из золотистых прутьев корзине вместе с клубками ниток и кручёных шнуров, и вовсе обозвали "бабским рукоделием". К тому же разряду "девчачьей забавы" отнесли и прозрачные сосуды с бисером, бусинами и ещё какими-то мелкими пёстрыми вещицами.
- Кружок "Умелые руки", - хмыкнул Калюжный презрительно.
Виктор, кажется, молча согласился, Диня обиделся - но только на тон.
А мне пришло в голову, что при изобилии всевозможных незаконченных штуковин, которые местные жители делали тут своими руками - тут были и резные фигурки местных животных, и посуда из чего-то вроде терракоты, и стеклянные ножи с наборными ручками, и вязаные шали - нам не попалось ни одной паршивенькой картинки. Ни на стенах, ни в книгах, ни на предметах быта - ни малейшей попытки украсить вещь росписью, не говоря уж о живописи как о самоцели.
Из всех изображений на плоскости - только иероглифы и геометрические орнаменты.
Не означает ли это, что портретной живописи и даже рисунка наши друзья-лицин просто не знают?
Вот удивительно...
Цвик позвал нас в кухню на первый этаж: "дгон" - еда, все уже усвоили; легко предположить, что "лзир-дгон" - место для приготовления пищи. Но ниже типовой здешней кухни, сплошь покрытой стеклообразной субстанцией, видимо, предохраняющей от перегрева живые стены дома, было нечто, значительно более интересное.
Кэлдзи. Вернее, "кэл-дзи" - грибной коммутатор.
Он располагался в круглом зале без окон. Его освещали цветы - собственно, это освещение, таинственно зеленоватое, меня и привлекло.
Цветы росли на потолке. Сами цветки напоминали формой граммофончики петуньи или ипомеи - и каждый светился зеленоватым светом радиоактивного циферблата.
Более того: стоило нам войти в комнату, как свечение цветов заметно усилилось. В их зелёном атомном сиянии мы увидели горб или холм посреди круглого зала - и этот холм состоял из бледных нитей грибницы, сверху - тонких, как обнажённые нервы, постепенно толстевших внизу. Под мох, покрывающий пол, уходили нити грибницы толщиной с палец, не меньше.
В грибнице возились муравьи. Они сновали между нитями, как в муравейнике, с обычной даже для наших земных муравьёв деловитостью - но мне вдруг померещилось, что именно они и есть главные операторы этой невероятной системы.
- Ни фига се... - пробормотал Диня. - А в лесу другое было. Цвик, а это как?
Цвик скорчил мину, какая бывает у весёлого и продвинутого юнца, который демонстрирует отсталому деду из деревни Малые Дубки работу сложного гаджета - чуть-чуть снисходительная и страшно самодовольная. Он подошёл к грибнице и протянул к ней руку.
Я заметил, что Цвик только чуть-чуть касается её кончиками пальцев - но на пальцы тут же набежали муравьи, облепившие ладонь нашего пушистого приятеля, как шевелящаяся чёрная перчатка.
Видимо, муравьи что-то и сделали. Спустя несколько мгновений - по-моему, и минуты не прошло - в комнате вдруг тонко и явственно запахло тёплым молоком. Запах сгустился, стал слаще - и странным образом превратился в сильный дух унавоженного поля. Навозную вонь перебили и уничтожили запахи какого-то масла, дыма - и, неожиданно, то ли мазута, то ли бензина...
- Слушайте, мужики, - прошептал Диня, будто боялся заглушить запахи голосом, - а в лесу было совсем не так. Там муравьи приносили грибы, надо было гриб разломить и понюхать, а вот так, на всю комнату, не пахло...
Цвик непонятным образом, не шевеля пальцами, согнал муравьёв с руки - и запахи из грибницы как отрезало.
И тут громко, восхищённо заржал Калюжный.
- Ёлки! - ревел он, хлопая себя по коленям. - Это ж приёмник! Это ж радио, ёлки! Ты поэл, да?!
- Ты, Калюжный, совсем рехнулся, да? - спросил Виктор озабоченно и тревожно.
Я думал почти то же самое.
Но Калюжный тряс головой, махал руками и пытался найти слова, чтобы объяснить слишком сложную для самого себя мысль.
- Ка-азлы, ёлки! Чё, не дошло, нет?! Ну, ка-азлы! Радио! Цвик врубил - и все слушают, ну, нюхают, на хрен! А там, в лесу - там телефон!
Тут меня осенило.
- Сергей, ты молодец! - вырвалось у меня. - Ты отлично мыслишь. Ты хочешь сказать, что здесь мы видим, то есть, обоняем нечто вроде общего вещания? А там информация шла приватно, в своего рода запечатанных пакетах?
- Ой, да! - сообразил и подтвердил Диня. - Точно.
- Я хренею с вас, пацаны, - качая головой, сказал Виктор. - Радио... Серёга как ляпнет...
- Радио - это фигурально, - сказал я. - Можно было бы обозвать это аромавизором или теленюхлером каким-нибудь. Важно, что это - средство для массовых коммуникаций, общего вещания.
- Тёма дело говорит, - ухмыльнулся Калюжный.
Цвик слушал нас - и улыбался, будто догадался о нашей догадливости. Калюжный от избытка чувств хлопнул его по спине. Цвик сделал шаг вперёд, чтобы не упасть, взглянул на него удивлённо - но тут же сообразил, что Калюжный не хочет ничего дурного.
Сторожевой паук Цвика высунул лапы из его волос, но Цвик жестом отослал его обратно - и врезал по спине Калюжного со всей дури, с широченной понимающей улыбкой.
Сергей разулыбался вовсю, будто ему сделали изысканный комплимент - и понюхал пальцы Цвика, протянутые к его носу.
И тогда я подумал, что контакт, пожалуй, кое-как идёт. И даже Калюжный постепенно начал кое-что понимать.
Зергей
На самом деле, привыкать я начал только тут. У Кэлдзи в доме.