***
Оля почувствовала, что кто-то ползет по ее щеке.Она вскочила, заверещала: «А-А-А-А!» и стала смахивать нечто с лица, что бы это ни было. Дико озираясь по сторонам, она судорожно вспоминала,где она, что происходит и не узнавала сеновал, сплошь залитый светом утреннего солнца. Виски ныли тупой болью и в глазах все расплывалось. Казалось, будто еще минуту назад она ворочалась в густой темноте, ожидая своей участи. Громкий низкий смех раздался совсем рядом.
– Ах, ха, ха! Какая же ты смешная, – напротив нее сидел Антон в рубашке с широкими рукавами и узкими манжетами.
Оля, едва раскрыв глаза от ужаса, увидела Антона, сидевшего с длинной травинкой, которой видимо он щекотал ее, чтобы разбудить. На фоне белоснежного воротника шея и лицо казались еще более загорелыми. Внимательные глаза по-доброму и с легкой хитринкой разглядывали её испуганное лицо.
– А тебе идет прическа «Я упала с сеновала», – улыбнулся Антон.
Оля прикоснулась к своим растрепанным волосам и смутилась, не зная, что ответить на такие слова. Она, не вполне проснувшись мотала головой, чтобы понять, что происходит, а нывшие виски до сих пор стучали глухими ударами.
– Да я не хотел тебя напугать. Я бы мог разбудить поцелуем, как это написано в старых сказках, но, боюсь, ты бы это могла не оценить. Пока. И…
– Потому решил напугать меня, – едва произнесла Оля.
– Ну, я правда не знал, что ты так испугаешься. Может быть, ты меня простишь. А в качестве извинения держи вот за этот завтрак, – Антон вытащил из-за спины плетеную корзинку, в которой лежало несколько свертков из кухонных полотенец.
Мужчина доставал их по очереди, раскручивал и выкладывал перед Олей.
– Вот сыр, тут хлеб, сейчас бутербродов нахомячим. Здесь помидорчик порезанный, редиска, а тут в плошке омлет с зеленью, это клубника на десерт, отец с утра набрал свежей немного. А вот это молоко фермерское, утреннее, еще даже не остыло.
Глаза Оли раскрывались с каждым свертком. Глаза привыкали к свету, а сознание постепенно возвращалось, вытесняя воспоминания ночных кошмаров. Она глядела на еду и понимала, что никогда в жизни не попадала в такую неловкую ситуацию, совершенно лишавшую ее мыслей. Она не знала, что ей говорить, делать, соглашаться или идти уже поскорее отсюда. Антон был хорош собой, ей хотелось разглядывать его и Оля, как молодая девчонка, стеснялась этого. В его умеренном напоре и прямолинейности было столько силы и окутывающего чувства заботы, что ее вгоняло в дрожь от ощущения, которого она не испытывала раньше.
– Ну, что смотришь? Налетай, – Антон положил три ломтика сыра на один кусочек хлеба и махом закинул себе в рот.
– Ничего себе. Как же. Я бы сама у себя, там у своих поела, – Оля смотрела то на Антона, то на еду.
– Ага, они там гундели полночи, все дрыхнуть будут еще долго. И ты бытам поела? Пива? Или шашлык, пролежавший под растерзанием мух всю ночь? Ешь, – Антон так строго и в то же время заботливо это произнес, что Оля невольно потянулась к еде.
– А сколько сейчас? – спросила Оля, с аппетитом поедая омлет и запивая его вкуснейшим молоком.
– Семь утра, – спокойно ответил Антон и закинул клубнику в рот.
– Сколько?! – Оля чуть не поперхнулась.
– Ну, я хотел тебя раньше разбудить; да ты ж вчера поздно легла – думаю, дам тебе поспать. А так сейчас подкрепимся и поедем.
– Куда? – с полным ртом спросила Оля, перестав жевать.
– На лошадях кататься, забыла? – Антон с удовольствием смотрел, как она ест.
– Ката… погоди, – Оля показала рукой, что сейчас она скажет, как только дожует. – Погоди, сегодня что ли?
– А что тянуть? Сегодня воскресенье, завтра тебе, наверное, на работу.
– Да, на работу. Погоди, как сегодня? Я не думала, что так.
– Давай завтракай, и поехали, тут минут тридцать на машине до конного двора.
Оля развела руками и попыталась что-то возразить.
– Нет, погоди, я же это. У меня тут друзья, я не готова, – мямлила она.
– Твои друзья будут дрыхнуть до обеда после вчерашнего. Потом раскачиваться еще долго. Со скуки помрешь с ними, – Антон собрал бутерброт и протянул в руки Оле. – Вот, ешь.
– А, я не могу, я не готовилась.