— Так эта карлица — все-таки дарк? — лорд Эйди поморщился и уже поднял руку, дабы подать знак. Пусть маленькую уродку уведут в лес и умертвят. Звери живо приберут хрупкие кости.
— Господин находил ее очень забавной, — без выражения повторила женщина.
— Хорошо, заберите обоих в Лампу. Пусть работают. И давайте уродке побольше хлеба, — лорд Эйди с раздражением тронул лошадь.
О мелочах потом. Сначала большое дело. Не месть, но кара. Отложенная, но неотвратимая. Убить ту змею-распутницу и очистить змеиное гнездо. Король будет уязвлен в самое сердце, а воины Светлого получат надежную опору на западе. И главное — за смерть Первосвященника начнут расплачиваться его нечестивые убийцы. Почти девять лет прошло. Для Светлого лишь миг, для людей целая жизнь.
Глава тринадцатая
— Возьми, — Квазимодо протянул деревянный футлярчик. — Чего я его зря таскаю? Тебе в самый раз будет. И память, опять же.
Лит сплюнул белой пеной. Порошок, что Дженни называла «зубным», был на вкус приятен, но уж очень пузырился. Лит предпочел бы по старинке, смолой-серкой или просто сосновой золой. Хотя покупным порошком пользовались даже егеря, видно, и впрямь считали полезным. Раз такой обычай всеобщий, куда деваться?
Футлярчик брать не хотелось. Не то чтобы Лит относился к вещам умерших слишком суеверно, но такую изящную вещицу надо бы семье Щета передать.
— Ква, чего я ее брать буду? Не привык я к зубным щеткам.
— Не дури, — одноглазый, почесал футлярчиком шрам на щеке. — Веточками и пальцем будешь на досуге в своем лесу пасть полировать. Не дикарь все же. И не девица кокетливая.
Лит взял футляр, разъял половинки. Щетка была хороша, — со светлой щетиной, с чуть изогнутой спинкой. И футляр выточен мастерски. Что за дерево такое?
— Пальма рогатая, — объяснил шпион. — На Желтом берегу растут. В тепле это дерево пахнуть начинает. Щету в подарок с юга привезли.
Лит покачал головой:
— Не по чину углежогу.
— Какой ты теперь углежог? Убивец, шпион, бродяга снежный, — одноглазый ухмыльнулся и полез под тент будить Ёху.
Четырнадцать дней крошечный отряд рыскал в предгорьях Хрейда. Вернее, рыскали егеря и Квазимодо. Иногда в паре с Крысом или Бемби отправлялся и Лит. Ёху, хоть тот и обижался, чаще оставляли в лагере. Впрочем, забот там тоже хватало, на месте лагерь не стоял, обычно за день требовалось вместе с пожитками перебраться на новое место. И Дженни, и северянин, уже вполне походили на бывалых лесовиков, но в рейды их все равно не брали. Понятно почему, — сам Лит после двух-трех дней охоты с егерями просто с ног валился.
Двужильные они были, егеря. Лит уж начал подозревать в них дарковскую кровь. И не охотники, и не проводники, и не солдаты — все вместе густо замешано. Не думал Лит, что у таких людей учиться придется.
Все-таки это была охота. Не на зверя, и не на людей, — за эти дни только двоих «крестовых» взяли, да и тех едва допросив, в реку отправили. За знаниями охотились. Жаждал одноглазый командир разгадать, что противник затевает, куда нацеливается, что ест, что пьет, о чем думает, куда по нужде ходит, чем сбрую ремонтирует. Там подсмотрели, здесь понюхали, там навоз нашли, здесь следы странные рассмотрели. Фургон проехал, верховые проскакали, обоз непутевый ведро забыл — все знать нужно. И складывалась из этой ерунды картинка сложная, но понятная, особенно если хорошенько умом пораскинуть. Думать Квазимодо умел. Не только сам думал, но и сотоварищей учил. Егеря, само собой, и так ушлые, но одноглазый куда покруче. Цепкие у него мозги. Ёха и тот помалкивал, оценил. Как-то сказал, что из Квазимодо получился бы отличный начальник чапаевской разведки. Что за дарки такие — чапаи, Лит не знал, но понятно, что Ёха одноглазого немыслимой похвалой одарил. Редкий случай, — обычно северянину всё не так, всё неправильно, всё «политически близоруко и контрреволюционно». Набрался же таких ругательств заумных.
Дженни помешивала в котелке, обернулась:
— Продрали глаза? Набери еще дров. На чай не хватит.
— Сейчас принесу. Ты бы легла. Мешок свободен, и согреться и подремать успеешь.
— Я выспалась. Не девочка, — ответила ведьма и принялась развязывать мешочек с черносливом.
Лит принес сухостоя березы-шишницы. Корявые ветви почти не давали дыма. Что днем, что в темноте, старались жечь исключительно их. Лит так привык, что порой казалось, что иного топлива и не бывает. Чудная жизнь на охоте, а привыкаешь к ней. Ко всему привыкаешь: чаще знаками объясняться, чем словами, оружие от сырости и от жара печурки беречь, почти голяком в спальный мешок залазить. Греет мешок, никакого огня не нужно. Интересная вещь, вроде простая, а думаешь, как же без нее можно обходиться? Мешки егерей были сшиты из какого-то морского меха. Вообще, снаряжение имелось — словно кто-то специально выдумывал. Балахоны, ремни и петли для оружия, мешки с двумя лямками и поясом, чтобы груз лучше распределялся, обувь и вязанные странные шапки-колпаки с прорезями для глаз. Лит догадывался, почему егеря в таком виде на глаза людям стараются не показываться. А если покажутся, то тот человек никому ничего и рассказать не успеет. Ну, это война. А снаряжение все равно завидное. Вот, например, лопатка, которую выдумщик Ёха «саперной» называет. Удобнейшая вещь. Лит порой просто так ее разглядывал, удивляясь. Насчет оружия — это понятно. Такой арбалет, как у одноглазого, или луки и копья егерей — роскошь не для простого человека. Но лопатка, разве она для благородных рук? Но сделана-то как?! Сталь добротная, черенок выточен любовно, с пониманием. В любой тесноте работать таким инструментом одно удовольствие. А можно и голову врагу снести — кромка заточена не хуже чем у топорика. И кто на простой инструмент столько денег и труда потратил?