Нааг-Хаш смотрел на лес и едва различимые за ним горы. Здесь, над медленно ползущей армией, без особого труда удавалось удерживать чистое небо. По утрам, когда особенно трудно заставлять себя проснуться, Нааг-Хаш просил выглянуть солнце. Двигаться под лучами, пусть и не слишком греющими, было куда веселее. К полудню удерживать разрыв в облаках становилось труднее, наваливался туман. Но оставалось тепло — воины могли идти расстегнутыми и не опасаться обморозить носы и пальцы.
Но там, в горах, пряталась настоящая зима. Там не было слышно скрипа колес, ругани и окриков десятников. Тишина скал и заснеженных ущелий спала в покое, ожидая весны.
Нааг-Хаш поморщился и взял маленькое зеркало. Люди научились делать прекрасные зеркала. Маг любил рассматривать свое безупречное лицо. Четко вылепленные скулы, насмешливый твердый рот, широко расставленные черные, как далекая южная ночь, глаза. Нааг-Хаш знал, что почти в равной мере и ужасает, и притягивает людей. Бедняжки, где им за свою коротенькую жизнь успеть разобраться в сметении чувств. За сотни лет Нааг-Хаш встретил едва ли десяток достойных двуногих. Как жаль, что они так мгновенно ушли.
Он не пил кровь и не вытягивал души, что бы там не шептали друг другу невежественные и суеверные сплетники. Он давал шанс. Шанс стать настоящим. Стать неповторимым, единственным. Не ползти тропою бесчисленных муравьев-предшественников. Каждый из двуногих может стать драгоценностью, навсегда сохраненной в памяти бессмертного. Здешние люди называли Нааг-Хаша — Многоликий. Люди, как всегда, ошибались. Он не был монстром. Всего лишь старый скиталец, собиратель редкостей.
Нааг-Хаш шевельнулся, переставляя жаровню ближе. Движение погребенного под мехом тела испугали бы любого наблюдателя. Нааг-Хаш тяготился иллюзией — ему никогда не нравились нелепые и хрупкие человеческие ноги. Руки, несомненно, полезны. Но внизу… Неужели что-то может показаться естественнее сильной единой плоти, украшенной неповторимым узором? Ах да, двуногих мучают предрассудки к змеям. Но куда же исчезает человеческий ужас, едва они оказываются в объятиях этого хвоста? Несчастные сластолюбивые создания.
Пусть умирают легко. Нааг-Хаш по праву считал себя милосердным. Каждый из двуногих, заслуженно или нет, но получал последнее наслаждение…
Плохое предчувствие. Что-то плохое должно случиться. Так было тогда, двести, нет, уже чуть больше, лет назад. Город именовался Конгер. Друг умер. Утонул, когда взбесившееся море хлынуло на город. Печально.
Нааг-Хаш почувствовал, как шедшие впереди люди принялись плести заклинание. Нет, не плести — грубо сколачивать, не чувствуя ни нюансов, ни ритма. Глупо. Фальшивый хор, заученные слова. Среди них нет одаренных. Но и их неуклюжих усилий достаточно. Армия дойдет, доживет до вечера.
Снова застучали топоры.
Плохо. Что-то не так. Нааг-Хаш не обладал даром предвиденья. Собственно, и магией Многоликий владел в весьма скромных пределах. Погода — ветер и холод, снег и облака — сущие мелочи. Нааг-Хаш знавал когда-то истинных магов. Но, если говорить об опыте — его давний странник имел в избытке.
Откуда же беспокойство, так обострившее тоску?
Север Многоликому не нравился. Было время убедиться. Мрачно, неуютные леса, скучные немногочисленные люди. Разве что, Новая…
Хотелось вернуться. Оказаться в обжитой комнате, приказать не жалеть дров. Поговорить с Новой. Она умна.
По плотному снегу «мостовой» чаще застучали копыта. Нааг-Хаш успел разглядеть: три всадника обгоняли колону. Должно быть, гонцы, везущие новости.
Весть! Они везут весть. Плохую…
Нааг-Хаш содрогнулся, мощный хвост судорожно ударил в переднюю стену, хрустнули полированные доски, опрокинулась жаровня. Не обращая внимания на рассыпавшиеся угли, Нааг-Хаш распахнул дверь, высунулся. Шарахнулись прочь мечники охраны. Нааг-Хаш смотрел назад, — тянулась колонна, скрипели колеса, устало шагали копейщики арьергарда.
Поздно. Слишком далеко.
Воняло паленой шерстью. Нааг-Хаш ошеломленно сидел, не чувствуя отвратительного дыма.
Поздно. Она умерла. Новая умерла?! Но почему?!
Знание пришло мгновенно. В этом почти не было магии. Нааг-Хаш знал — люди тоже чувствуют своих близких. Особенно их смерть.
…Она умирала долго и мучительно. Вокруг был холодный камень. Она рыла руками, царапала ледяную твердь. До последнего вздоха боролась со смертью. Знала, что нужна. Ей было холодно и тяжело. Сломанные ребра мешали дышать, вокруг был только камень. Её похоронили заживо. Место, что люди называют «Лампой»…
Хотелось убить всех вокруг. Раньше Нааг-Хаш так и делал. Впрочем, это никогда не приносило истинного облегчения. Почему друзья умирают, а муравьи продолжают жить?