…Лит скакал по телам и скамьям, пригибаясь, тщетно пытаясь прикрыться бортом. Густо летели «болты» с приблизившейся «Третьей». Барка надвигалась скоро. Гребцы, подгоняемые безжалостными ударами, работали изо всех сил. Сейчас подстрелят, на куски порежут. А Бешенный, дубина, все бьется. Ох, шкуру живьем сдерут.
Лит рубанул с ходу зазевавшегося охранника. Двое других шарахнулись от топора. Зато «болт» пущенный с кормы, рванул бок под левой рукой. Углежог прыгнул к белобрысому парню, барахтающемуся среди весел и безжизненных тел.
— В воду!
Бешенный тянулся к копью охранника, скалил еще не выбитые зубы:
— Я их, фашистов!
Лит чудного северного проклятия не понял, просто ухватил сумасшедшего за веревочный пояс и с натугой вышвырнул за борт. Летящая за ногой дурня цепь больно ударила по руке. Лит вспрыгнул на скамью, но тут что-то так кольнуло в задницу, что углежог взвыл и неуклюже плюхнулся за борт.
Вода показалась теплой. Уж и забыл, какая она бывает. Загребая руками и ногами, Лит уходил в глубину. Мутно здесь было, того и гляди, что-то потянется со дна, схватит скользкой лапой. Или рукой. Синелила — это не ручей родной. Там нырял, за корни на дне держался, проверял, сколько можно не дышать. Хорошо там было. Особенно летом.
О том, что грудь рвется, Лит специально не задумывался. Плыть мешал топор, да и задница при каждом движении здорово болела. Но Лит знал, что и потонув, на дне, топор не выпустит. А задница… Что задница? Потерпит. Ничего, вот вернемся домой…
Еще гребок, еще поглубже. Только вынырни — подстрелят. Можешь не дышать, еще можешь. «Держи себя в руках» — говорил одноглазый, он же Полумордый. Верные слова. Он бы, Полумордый, этих гадов до последнего вырезал. Да он бы и на цепь не попал. Ловок. И жена у него…
Вынырнул Лит, когда в глазах совсем потемнело. Глоток воздуха — ух, счастье какое! Теперь пусть убивают. Но «болт» затылок не тюкнул, и вообще рядом всплесков не слышалось. В отдалении вопли, скрип да треск. Разворачивается барка вслед плыть, что ли?
Разбираться не стал, так, с темнотой в глазах и нырнул. Цепь и сапоги отяжелевшие сами ко дну тянули. Река темная в ушах бормотала, дышала.
Выбрался Лит на берег в зарослях сухого рогоза. Специально взял левее, — может, не заметят с барки? Стебли и листья шуршали оглушительно, едва слышал крики на реке. Гонятся? Нет?
Оскальзываясь и оступаясь на раскисшем берегу, Лит нырнул в кусты. Упал, задыхаясь. Бежать бы в чащу, да сил нет. Обнял руками землю, пальцы в опавшую листву зарылись. Вот он, лес!
Шуршал по деревьям и листве дождь, пахло близкой рекой и грибами. Красота! По дождю следов не будет, сейчас дальше в лес, и не найдут. Никогда не найдут.
Шуршание дождя и подвело. Шаги услышал в последний момент. Перевернулся, в шаге стоял Шрам с толстым суком в руке.
— Ух, ловкий ты мальчонка. А все молчком сидел, берегся, — Шрам улыбнулся. — Герой, однако. Верно говорят — на дураках мир держится.
Лит выбросил руку за топором, но босая ножища Шрама наступила на оружие чуть раньше.
— Брось, тебе железка ни к чему, — Шрам хохотнул. — Все одно, кровью изойдешь.
Лит с трудом сел. Был бы отдохнувший, посмотрели бы. А после реки откуда-то слабость навалилась.
— Ты, шнурок, не бычься, — снисходительно сказал Шрам. — Сам понимаешь, до людей далеко. Как я без железа пойду? Я на тебя зла не держу, хотя ты мне чуть зубы не выбил. Вон как шатаются. Не боись, не трону. Отползай вон к кустам, может и отлежишься. Только сапоги скинь. Я свои потопил.
— Сука ты, — безнадежно сказал Лит и взялся за сапог.
— Не бубни. Скидывай, а то лапы мерзнут.
Шанс был. Ножичек из голенища в ладонь сам скользнул. Была бы сила — снизу под пупок. Господина Хабора угостить хотел, но и этот боров сойдет. Только руки ватные. Тут быстро надо. Шрам своей дубиной вмиг мозги вышибет.
— Эй, хамло, пошел отсюда! — из кустов, придерживая цепь у бедра, выбрался Бешенный.