— Ёха, ты опять моим братом именуешься. Этот балбес слюнявый — понятно кто. Не сболтни лишнего.
— Мы сболтнем? Да не в жизнь. Мы конспирацию очень даже понимаем, — пробормотал северянин, не отвлекаясь от борьбы. — Болтунов у нас нету.
— Са! — заверил Малый, сражаясь с заусенистой «козой» старшего дружка.
— Болтуны у нас есть, — проворчал Лит. — Не вздумай про короля чего-нибудь ляпнуть. И про доходы не спрашивай. С обозниками опять лишнюю болтовню развел.
— Подумаешь, уже и условиями труда поинтересоваться нельзя. Сходи лучше свою проведай. А то она учудит чего…
Лит свирепо глянул в затылок другу. Уж кто не учудит, так это «она». И нечего глупые шутки шутить. «Твоя», понимаешь. Нелепый намек.
Попутчица затихла в соседней коморке. Спит, наверное. Она целыми днями спит, — в санях, и на ночевках в шалашах из лапника. Должно быть, с болезни такая сонливая. А может быть, от рождения. Спит — молчит. Ест — молчит. Просыпается — тоже молчит. Ёха уверен, что ведьма немая. Лит помнил, что говорить девка вроде бы умеет. Вот только, не совсем ли она спятила?
Черноволосую было жалко. Тощая как палка, изнуренная. Даже не тень, половинка тени. И Малый спутницу тоже жалел. Когда она в первый раз смогла сесть у костра, и из-под капюшона высыпались длинные черные волосы, Малый озадаченно повернулся к опекуну и неуверенно поинтересовался:
— Ма-Ма?
Лит слегка удивился тому, что дитё еще одно слово знает, и отрицательно покачал головой. Малый и сам видел, — чернявая, в снегу случайно подобранная, никак не может мамой быть. Возможно, дитё и забыло какой чудесной и утонченной внешности покойная родительница была, но уж в этой вороне лесной от женщины только длинные волосы оставались. Да еще и запах… чуждый. Благовониями в санях никто не пах. Нормально пахли — дымом, конским потом и шкурами. Только черноволосая еще и смертью чуть-чуть попахивала. Не тленом, а свежей такой смертью.
Ёха ее побаивался. Не смерти, понятно, а девки, то ли живой, то ли мертвой. Жалел, как больную жалеют, но больше боялся. Из-за непонятности.
В тот вечер, когда Малый попытался разобраться, что за спутница появилась, и предположение насчет мамы высказал, черноволосая только ниже над миской склонилась. Кушала она всегда отвернувшись, рук искалеченных стеснялась. Миску ей выделили, вот и хлебала потихоньку. Мужчины ели из одной, подшучивали над Малым, который порой свою любимую ложечку по самым разным назначениям использовал. На отсутствие аппетита дитё не жаловалось, Лит уже вырезал ему рабочую ложку из липового сука. Чернявой ложку тоже вырезал, да чуть не пожалел — глянула, как будто копьем пырнула. Если и оставалась сила в девке, так это только в глазах диких-хвойных.
Вообще-то, чернявой вроде как и не существовало. На санях плащ бесплотный ехал, и у огня плащ сидел. На лапнике в шалаше лежало нечто бесчувственное, то ли дышащее, то ли нет. В первые дни, когда Лит ее на руках туда-сюда таскал, чернявая вроде как без памяти оставалась. Когда сама начала ползать-ходить, прикосновений явно избегала. Да и кому они нужны были, те прикосновения?
Лит старался не думать о том, что с чернявой на Выселках сотворили. Да и что она потом сама сделала, вспоминать не хотелось. Ёха нехорошую тему тоже тщательно обходил. Даже о том, что лучше бы от ведьмы побыстрее избавиться, больше не заговаривал.
Избавиться никак не получалось. Собственно, единственная возможность представилась, когда проезжали большой хутор, стоящий у мелководной речушки. Высокий частокол, дозорная башенка, крыши построек, крытые новым тесом — все внушало уважение. Даже собака была, — загавкала, учуяв чужаков. Лит постучал в ворота, окованные металлическими полосами. Тишина. Пришлось колотить снова. Когда Лит погрохал сапогом в третий раз, стало вовсе неуютно. Пустота наваливалась со всех сторон. Заснеженные ивы у реки застыли чересчур неподвижно. Дымом почему-то не пахло, хотя над крышей поднимался явственный дымок, — Лит по цвету дыма готов был поспорить, что топят сосновыми поленьями. Закралась мысль, что тот, кто топит, выходить не станет. И, наверное, вовсе не потому, что гостей не любит. Не осталось здесь людей. Собака лаяла тоскливо и безнадежно.
— Слушай, поехали, а? В другом месте где-нибудь… — Ёха, сидел боком, зажав вожжи между колен, и ковырялся с затвердевшим от холода ремешком на ножнах меча. Чернявая голову не подняла, только вроде бы плотнее свернулась под плащом и попоной.