Иногда я жалел, что не родился девчонкой, может, и моя жизнь была бы недолгой, как и у них. Вдруг сердечные болезни передаются только по женской линии? А сейчас я жил и не понимал, сколько мне отмерено. Одно я знал точно — я никогда не прощу своего отца. Сейчас я ненавижу его даже больше, чем в детстве. Потому что я понял, она появилась задолго до маминой смерти. Он едва вытерпел три месяца, после которых притащил эту тварь в наш дом, и она заняла мамино место.
За восемь лет их совместной жизни они родили двоих спиногрызов, мальчика и девочку, которые орали, как полоумные, и вечно путались под ногами. Я молился, чтобы их дети родились больными уродами, но Бог не услышал меня. Наверное, его нет, либо он хладнокровен, как змея. Иначе нет ему оправдания. Я занял маленькую комнатку без окна, в которой раньше была кладовка. На двери висел замок, который я сам смастерил, и никому не разрешалось ко мне заходить. Особенно ей и отцу. Они, собственно говоря, и не сильно стремились. Они ждали, когда я поскорее вырасту и исчезну из их дома и из их жизни. И я ждал.
Учился я плохо. Специально, назло ему. Хотя некоторые предметы мне нравились. Я неплохо разбирался в истории и географии, мне давалось обществознание и английский, но выше чем на четверку я не старался. Зачем?
Иногда я мечтал, что я умру. А он будет стоять над моим гробом и плакать. Сожалеть обо мне, винить ее. Но я знал, что он не будет плакать. Когда умерла мама, он не плакал.
Я старался не есть с ними за одним столом, перемещался по квартире только тогда, когда никого не было на горизонте, или уходил на крышу и сидел там, только чтобы не видеть их рожи и не слышать их мерзкие голоса.
Я не знаю, что творила эта ненависть со мной, разрушала ли она или делала сильнее, но я жил ею, не желая отпускать от себя ни на миг. Иначе предам самого родного человека на свете.
Раньше я старался отравить отцу жизнь, как мог: дрался, ссорился с учителями, таскал домой всякое отребье. Однажды мои дружки даже украли их вещи. Орал он тогда как резаный. Услада для моих ушей.
А она первое время даже пыталась со мной подружиться. Помню, в поликлинике заявила, что я ее сын. Как же я ее опозорил тогда! Жаль, так хорошо у меня удалось только в тот раз! Наговорил ей такого, прямо при всех, что мы бежали из поликлиники, как с пожара. Дома она рыдала и билась в истерике, жалуясь отцу. Он отлупил меня со всей дури. Но я не извинился перед ней. Я не жалею.
Сейчас, когда мое совершеннолетие не за горами, я перестал воевать. По крайней мере, так открыто. Просто жил и ждал. Этим летом пойдем с ребятами искать работу. Глеб точно пойдет со мной. Ему нужно хоть как-то кормиться. Он лет с тринадцати ходит подрабатывать. Я думаю, он и школу бы давно бросил, но боится органов опеки — упекут его, как пить дать.
Длинными темными ночами я улетал с головой в свои мечты, от которых становилось тепло и приятно на душе. Вот я последний раз переступаю порог этой квартиры, в руках у меня сумка с вещами, в кошельке — деньги, скопленные на будущее, а рядом — она, моя любимая, готовая бросить все ради меня и уйти в новую свободную жизнь. В моих фантазиях не было страха признаться в любви.
***
Доходило десять вечера. Я накинул на плечи куртку и запихнул в карман пачку сигарет, ворованных у отца. Он знал, но молчал, делал вид, что не замечает. В коридоре я остановился у телефона, висящего на стене, и набрал номер.
Услышав знакомый голос через несколько гудков, я облегченно вздохнул.
— Пойдешь на крышу? — спросил тихо, чтобы никто из домашних меня не услышал.
— Сейчас? — шепотом уточнила она. — Сестра легла спать. Даже и не знаю… А кто будет?
— Никого, только мы с тобой. — Я разочаровался. — Пацаны сидят на заброшке.
— А ты почему не с ними?
— Они звали, я не захотел. Настроения нет. Ну так что, пойдешь? — Надежда не отпускала меня.
— Хорошо, сейчас подойду к твоему подъезду, дай мне десять минут.