Невольно вспомнились моменты усталости и отчаяния, когда ты чувствуешь себя белкой в колесе, которая не может с него соскочить, потому что нет для нее другого занятия, кроме как крутиться так целый день. И целую жизнь. В молодости мне мало что казалось таким ценным, как сейчас. Все ощущалось таким бесконечным — и плохое, и хорошее. Сейчас нет ничего более бесконечного, чем пустота.
Я часто думаю: почему все закончилось, а я до сих пор нет? Почему я не ушла вместе со всем, что наполняло мою жизнь? Может, Господь лишил меня всего и оставил в звенящей тишине, чтобы я поняла ценность того, что имела? Но я и так знала эту ценность.
Каждый день мысли, как рой надоедливых мух, нападали на меня, утаскивали в прошлое, из которого не было сил моих вернуться, потому что возвращаться было некуда, будущего своего я не видела.
Я постаралась зажмуриться и не смотреть в темноту. Она не сулила ничего доброго и нагоняла страх. Она была наполовину мертвой, как и я. Можно ли назвать человека живым, если его душа давно покинула его старое тело, которое уже лет десять как устало жить?
Устать жить... За эти мысли я испытала стыд и перекрестилась. Нельзя креститься лежа. Я села в кровати и перекрестилась еще раз.
— Прости меня, Господи, прости мои грешные мысли.
Я говорила шепотом, хотя могла бы кричать что есть мочи. В одиночестве ты можешь все, но уже ничего не хочешь.
Я встала с постели и открыла форточку. Свежий воздух начал заполнять комнату, и я затянулась им, как заядлый курильщик, который был в разлуке с пачкой сигарет. Надо же, какое интересное сравнение пришло мне в голову. Иногда мне кажется, что, если бы я курила, жизнь моя была бы куда интереснее. Я бы уже не бесцельно сидела у окна, а выпускала в него клубы дыма и думала о хорошем.
Но курить я не умела, а начинать в семьдесят восемь лет было уже стыдно. Интересно, чего я стыдилась, начать курить или попросить на кассе пробить мне пачку сигарет? Тут и думать нечего. Ответ и так ясен. Незаметная старушка, которая старалась не открывать рот на публике и выходила из дома, только чтобы дойти до магазина, вдруг купила пачку сигарет. Я бы стала звездой района и объектом для пересудов быстрее, чем дошла бы до дома. Как жаль, что страх порой лишает нас яркости жизни.
Я поставила чайник, и он зашипел в ночной тишине. Птицы за окном еще спали, что придало моему одиночеству неприятный привкус.
Утром мир оживал и становился разноцветным. Я могу часами смотреть в окно и любоваться жизнью. Пусть ею живут и другие. Одно жаль, я живу так высоко, что практически не слышу, о чем сейчас говорят люди. Иногда до меня долетают крики детей, рев машин и брань местных алкоголиков, а вот простые слова остаются недостижимыми для меня.
Эх, если бы я жила этаже на втором, я могла бы слушать людей, их радости и боли, их разговоры ни о чем и о важном и быть безмолвным участником их бесед.
Чайник засвистел, и я вздрогнула, невольно прервав свои мысли. В заварнике остался вчерашний чай, и я налила себе чашечку. Посудинка была белой в крупный оранжевый горох. Сколько же лет этому сервизу? Лет тридцать? Помню, как мы с мужем стояли за ним в очереди. Он психовал всю дорогу, потому что куда-то опаздывал, как, впрочем, и всегда. Часа два стояли, не меньше. Придя домой, я перемыла и перетерла все блюдца и чашки и поставила в сервант. Пили мы из них только по праздникам. Было жалко. Несколько лет назад я достала одну пару и стала пить из нее каждый день. Не потому, что каждый мой день был праздником. Отнюдь не поэтому. Просто эти блюдца и чашечки знали меня так давно, словно стали моими друзьями, разделяющими со мной бренность жизни. Иногда я что-то рассказывала им, но не потому, что сошла с ума, а скорее для того, чтобы этого не случилось. Говорить с пустотой еще хуже.
Я пригубила чай и вернула чашку на блюдце.
— Вот так вот, — сказала я непонятно кому и неясно зачем.
Чашечка промолчала. А что ответить, если даже вопроса не было?
— Эх! — Я вздохнула оттого, что поняла: этот день будет таким же, как и сотни других уже много лет.