Я больше дружила с мальчишками, они принимали меня за «своего парня», с ними мне было интереснее, чем с девчонками. Они научили меня многому, в том числе кое-каким приемам по самообороне и курить. «Бей между ног и беги!» — советовал Сашка.
Но Наташка знала только про самооборону, поэтому к моим «дружкам», как она любила их называть, относилась более-менее снисходительно. Исключением был только Глеб, впечатление о котором у людей складывалось еще до того, как они успевали узнать его лично. Про его мать знал весь район, а самого Глеба автоматически считали яблоком, недалеко упавшим от яблони.
С тех пор как она заняла спальню, где жили родители, а я осталась в нашей старой комнате одна, моим друзьям даже разрешалось ко мне приходить, чем они периодически пользовались до тех пор, пока мы не обжили крышу в соседнем доме. Несмотря на то что Наташка работала почти каждый день в магазине и приходила поздно и у меня дома нам никто особо не мешал, крыша была тем местом, где мы чувствовали себя свободнее и счастливее. А еще там можно было курить и говорить обо всем на свете.
— Вставай, а то дрыхнешь до обеда, — сказала сестра, вытирая руки о фартук.
— Какой обед? Еще утро, и не в школу! — Я возмутилась для видимости, хотя уже давно привыкла, что она так делает.
— Завтрак на столе. Цветы я купила. — Ее взгляд смягчился. — Ты забыла, какое сегодня число?
Годовщина смерти родителей. Я помнила. Несмотря на все мои попытки забыть.
— Поедим и поедем на кладбище. Я вчера в магазине взяла конфеты и печенье. Положим на могилку. И угостишь своих друзей, пусть помянут. — Она вышла из комнаты, оставив дверь нараспашку.
Ее голос никак не выдавал чувства, но я все равно о них знала. Она держалась ради меня. Иногда я боялась, что ее сердце зачерствеет и даже принц на белом коне не сможет его растопить. Еще больше я боялась, что сможет. И тогда я останусь совсем одна. Эгоизм молодых не знает меры. Я так рано повзрослела, что чувствовала себя порой такой взрослой, что моему эгоизму приходилось двигаться, уступая место состраданию.
Конечно, я мечтала, чтобы у Наташки появился парень и она стала счастливой. Я знала, что она не бросит меня, пока я не вырасту. Тем более, мне уже стукнуло шестнадцать. Но ее часики тикали, а горизонт был пуст, словно она стояла посреди песчаной пустыни и оазис счастья и любви был лишь миражом.
Честно сказать, я поняла это не так давно. Лишь тогда, когда Купидон, чтобы его черти съели, пронзил меня своей отравленной стрелой. Я не знаю, специально ли он целился в меня, но тот факт, что он попал в самое сердце, а не прошел черкашом по касательной, подтверждал серьезность его намерений. Почему он забыл совершить второй выстрел, которым бы пронзил объект моих страданий и вожделений, хотя бы по касательной, спросить мне было не у кого. Купидону повезло, что никто его в глаза не видел, иначе я бы локтями растолкала очередь желающих выдрать ему все волосы и лично бы воткнула его стрелы ему же в задницу. На миг я представила, что случилось бы, если бы до него добралась Светка. Она бы сорвала с его плеча колчан, оставив кровавые следы от своих когтей, и пошла бы расстреливать всех симпатичных парней на районе, чтобы потом было из кого выбирать.
От этих мыслей я засмеялась. Можно ли смеяться в такой день, когда нужно плакать и грустить? Но я верила, что мама с папой будут только рады, что мы научились смеяться. Пять лет — это так много, чтобы носить траур. Особенно это невыносимо долго, когда скучаешь. А я очень скучала по ним. Они были такими хорошими родителями. Мама всегда целовала меня перед сном и долго гладила, пока я не усну. Она была такой тихой, доброй и нежной, как цветок, который поливал мой папа. Он ее любил бесконечно. Несмотря на его грозный вид и грубый голос, рядом с ней он превращался совсем в другого человека. Только с ней он делался таким, вот что делала с ним любовь.