Однажды я прочитала в какой-то книжке, что Бог забирает хороших людей не из-за несправедливости, а лишь потому, что там, наверху, ему тоже нужны хорошие люди. Может и бред, но так думать мне было легче.
Когда они разбились, мне казалось, что я никогда больше не смогу улыбаться. Но я научилась. Одно только до сих пор не отпустило — я боялась машин, как чумная, и твердо для себя решила, что везде можно дойти пешком. А если нельзя, то мне туда и не надо.
На завтрак была яичница с сосисками. Наташка всегда готовила завтрак, даже если уходила на работу. Она просто вставала пораньше ради меня.
— Вкуснятина, — сказала я, садясь напротив нее.
— Завтракать нужно обязательно. — Она напомнила мне учительницу.
— Так мама говорила.
Сколько я ее помнила, она никогда не завтракала. Даже мамины возражения не могли усадить ее за стол утром.
— Да, так мама говорила… — повторила она мои слова, не знаю зачем.
Дальше мы ели молча. Каждая из нас погрузилась в собственные размышления. Но мы были вместе, рядом.
Как же здорово иметь близкого человека. Это понимаешь не сразу и не всегда. Наташка была невысокого роста, я успела перегнать ее на несколько сантиметров. Но мы были одинаково худенькими и сутулыми, беда не давала нам выпрямить свои спины. Она всегда забирала свои длинные волосы в низкий хвост, хотя они у нее смотрелись идеальными: прямые, тяжелые, цвета спелой пшеницы. Слишком светлые для натуральных. У меня же волосы пушистые и непослушные. Как у папы. На фотографиях, где он еще совсем молодой, у него на голове была кудрявая шевелюра, напоминающая гнездо. Я часто забирала их в небрежный пучок или заплетала в косичку — так они меньше лезли в глаза.
Мы доели, Наташка помыла посуду, и за мной тоже. Обычно она просила меня, но сегодня особенный день. Наверное, так она старалась проявить заботу, словно хотела показать родителям, что она выросла и со всем справилась. Мама всегда мыла посуду за всеми.
Мы собрались и вышли на улицу. Погода стояла на удивление прекрасная. Птицы пели не хуже оперных певцов. Народ суетился, люди сновали туда-сюда, несколько старушек сажали цветы в палисаднике около дома.
— Все нужно высадить до Троицы, — сказала одна.
— Так Троица в этом году поздно, аж двадцать третьего июня. Ты рано сажаешь, еще похолодает, — возразила ей другая, сидящая на лавочке и явно не одобряющая посадку.
— Никаких холодов не будет! — не унималась первая. — Жара стоит, уже сил нет.
— Купи себе огород и сажай там что хочешь и когда хочешь! — вторая пошла в наступление.
— Тебя спросить забыла! Лезешь, куда не просят! Ты никогда не сажаешь, вот и не учи меня, сидишь своей жопой на целую лавку! — Первая вооружилась граблями, ясно давая понять, что отстоит свои позиции.
Мы прибавили шаг, чтобы не слышать ругань. До кладбища идти минут тридцать, не меньше. Но Наташка знала, что идти придется пешком. Она и не возражала. Мы вышли на дорогу, по которой машины ездили не так часто. Трава зеленела не по дням, а по часам. Природа так стремилась возродиться после долгой зимы, что не теряла ни минуты. Огромные кусты старой сирени цвели вдоль дороги. Когда я была маленькой, они только начали свой рост. Интересно, кто посадил здесь столько сирени? Я остановилась. Наташка замедляла шаг, не понимая, что я хочу сделать. В руках она держала восемь розочек, завернутых в газету и пакет.
— Хочу сорвать сирень для мамы, она любила, — пояснила я и подошла к самому большому кусту.
Аромат был таким ярким и вкусным, что у меня закружилась голова. Я рвала и рвала ветки, пока охапка не стала такой большой, что с трудом помещалась в свободной руке.
— Я так люблю сирень! — Я окунулась в собранный букет и втянула носом нежнейший запах.
— Нет, тебе нравится сирень, но ты ее не любишь. Разве ты лишила бы жизни эти цветы, разве оставила бы шрамы на дереве, если бы действительно любила их?
Ее вопрос будто не требовал ответа.
— Маму я люблю больше. — Я все-таки ответила.
Весь оставшийся путь мы молчали. А я обдумывала ее слова. Что же значит любить? Разве любовь — это не есть желание всегда быть рядом? Разве это не стремление стать счастливым и сделать все для этого? А может, это просто любовь к себе и не более? И вовсе не о цветах я думала в этот момент.