— Хорошо. — Ничего умнее я не придумала и смутилась. — Я пойду.
Я развернулась и сделала несколько шагов, как она окликнула меня:
— Постойте, Ася. Вот возьмите кусочек пирога, к чаю. Помяните моего мужа.
— Спасибо. —Я взяла пакет с пирогом и пошла обратно.
«Отдам Глебу, он вечно голодный», — подумала я и, не оглядываясь, зашагала к Наташке.
По дороге домой нам встретились ребята. Глеб, Лешка и Илья стояли на обочине и оживленно разговаривали. Они ждали Сашку, догадалась я. Скорее всего, собираются на заброшку. Мне захотелось пойти с ними, но я решила не оставлять Наташу одну. По крайней мере, сегодня. Мы поздоровались, и я протянула Глебу пакетик с пирогом:
— На, съешь.
Он стал словно еще худее.
— Это что за харчи? — Глеб оживился и открыл пакет. — Откуда?
— Сама испекла, для тебя старалась, — съязвила я, решив умолчать об истории пирога.
— Ну спасибо. — Он откусил полпирога и начал жевать. — Вкуснотища! Пойдешь с нами?
Наташа стояла в стороне и смерила меня строгим взглядом.
— Нам пора, — сказала она.
— Не сегодня, мне нужно домой, — бросила я ребятам и пошла за сестрой.
— Не нравятся они мне, странные какие-то, — тихо произнесла она, когда мы немного отошли. — Не связывайся ты лучше с ними. — Наташа остановилась и повернулась. — Не к добру такие друзья. Втянуть в неприятности, сама и не заметишь. Особенно этот, неблагополучный.
Я поняла, что она имеет в виду Глеба.
— Он лучше, чем ты о нем думаешь. — Мне всегда было неприятно слышать подобное о нем.
— Это меня и пугает, что ты порой видишь людей лучше, чем они есть на самом деле.
Она зашагала вперед маминой походкой, а я шла следом, как нашкодивший ребенок. Хотя я ничего не сделала. И я давно не ребенок.
Глава 7
Глеб Козлов, 2002 год
Я толкнул ногой дверь квартиры. Было не заперто. Запах помойной вони, промокших окурков и перегара ударили в нос. Было тише, чем обычно, словно попойка закончилась одновременно с выпивкой и пьяные тела разбрелись по углам с одной целью — забыться во сне. Я увидел обшарпанные стены коридора, обои на которых не переклеивались ни разу на моей памяти. Запах мочи доносился из приоткрытого туалета.
Я включил свет, и тусклая лампочка, одиноко висящая под потолком, начала подмигивать мне. Я устал так сильно, что ноги, словно налитые бетоном столбы, с трудом шевелились. Я прошел на кухню и увидел горы бутылок, грязной посуды, объедков и какого-то тряпья, раскиданного повсюду.
Квартирка состояла из двух маленьких комнат, в одной ютился я, а зал и кухню захватили моя мать и ее дружки-собутыльники. Окно в зале было давно разбито и заклеено полосками скотча. Он шуршал и посвистывал от ветра.
Обстановка квартиры смотрелась такой ущербной, что трудно было представить, что здесь может жить человек. Старый диван, принесенный с помойки лет пять назад, покосился на один бок. Ножка с одной стороны давно отвалилась, делая из него инвалида, уже никогда не способного на побег из этого ада. Дыра в обивке походила на рот, перекошенный от гнева и отчаяния. На полу валялись старые одеяла и еще какая-то рвань, служившая ночлегом для материных «гостей».
Допотопный шифоньер походил на огромный гроб, а его открытая дверца словно приглашала в чистилище. Свет уличных фонарей, преградой которому были только деревья за окном, создавал ужасающие узоры на стенах и без того страшной квартиры.
Это мой дом, который я никогда таковым не чувствовал. Я был словно пленник, заточенный в самую страшную камеру, и лишь побег отсюда давал мне силы жить и дышать. Я ненавидел здесь все, каждый угол, каждую мелочь, каждое воспоминание, рожденное здесь, травило меня хуже крысиного яда. Я ненавидел себя за свое бессилие, ничтожность, за свою жизнь, что мне уготовила судьба. Почему именно я? Почему со мной все это вышло? Как Господь дал право этой дрянной женщине родить меня на свет? Зачем она родила еще троих ни в чем не виноватых детей, имена которых она даже не помнит?
И вдруг я увидел себя со стороны, юного парня, стоящего посреди убогой и темной квартирки. Сутулая спина, худоба, больше походившая на болезненную, чем на природную, высокие скулы, проваленные, выцветшие глаза, словно в их голубой цвет плеснули отбеливателем, светлые отросшие волосы, грязные и спутанные русые кудри, старые джинсы и свитер с чужого плеча неравнодушных ко мне.