Потерянный мальчик, которому уже нечего было бояться, ведь жизненный опыт оказался больше, чем у седого старика, познавшего жизнь со всех сторон. Приоткрытый рот, словно в оскале, обнажал ровные зубы, пожелтевшие от табака.
Я увидел душу, треснувшую вдоль, как сухое мертвое дерево на жаре. Душу, не знающую нежности и любви. Душу жестокого и несчастного сироты при живой матери. Если бы я только знал, кто мой отец! Если бы он вдруг оказался нормальным, я был бы самым счастливым на свете. Я вспомнил, как хотел разузнать о нем, но она и сама не знала ничего.
Да и какой нормальный позарился бы на нее?
Я мечтал стать врачом, вырезающим все из нутра таких спившихся шлюх, как моя мать, без наркоза и предупреждения. Я презирал власти, позволяющие таким жить на свете и плодить детей без остановки и разбора.
Но я бессилен. Во всем. Она потянула мою судьбу вслед за своей. Я знал, что люди вокруг считают меня пропавшим, списанных со всех счетов отродьем, рожденным на обочине этой жизни. И я согласен с ними.
Дверь в мою комнату была приоткрыта. Я прислушался, перестав дышать. Стоны, переходящие в мерзкое хрюканье и скрип моей старой кровати, едва доносились. Я сжал руки в кулак и распахнул дверь. Моя мамаша сидела верхом на каком-то мужике, в чем мать родила. Они предавались плотским утехам в пьяном угаре, даже не заметив, как я вошел.
Гнев рекой хлынул по моим жилам. Я видел это сотни раз за свою жизнь, но больше не мог терпеть. Я хотел стереть свою память навсегда, но не мог. Одним прыжком я подскочил к своему шкафу и распахнул его. Схватив молоток, припрятанный на случай самообороны, я ударил ее сзади по голове со всей силы. Она закричала всего на миг и поникла вниз. Я махал молотком без разбору, куда попадал. Я не мог прекратить. Жестокость перекосила мое лицо, кровь залила всю кровать, но я не останавливался. Я вновь увидел себя со стороны, походившего на палача, сорвавшегося с цепи. Я не произносил ни слова, лишь гулкие хрипы вылетали из меня с потоком воздуха. И вдруг я обессилел, в один миг остановился. Месиво, учиненное мной, мирно лежало на кровати. Они оба были мертвы. Облегчение настигло меня.
И я проснулся.
***
Я открыл глаза и резко сел. Голова закружилась, дыхание сбивалось, словно я пробежал марафон. Я спал на крыше в палатке. Ночь была холодной, и меня всего трясло. Я не мог прийти в себя ото сна. Шок и ужас сковали все тело. Я лег обратно, пытаясь хоть немного отдышаться. Нащупав около себя одеяло, которое Сашка стащил у матери, я укрылся. Глаза мои были так широко раскрыты, будто рядом со мной лежал тигр.
Ночь еще не сдала позиции. Рассвет не скоро. Вдруг я почувствовал невероятную муку одиночества. Ужас ночного кошмара не отпускал. Мне и раньше снились страшные сны, но никогда прежде в них я не был убийцей. Я был убитым множество раз, погибшим от разных рук и при разных обстоятельствах, но вот убийцей, да еще и таким хладнокровным, — впервые.
Одеяло никак не могло усмирить мою тряску, и я решил выбраться из палатки. Желудок предательски заурчал от голода. Единственное, что я съел за целый день, это кусок пирога, которым угостила меня Ася. Но разве же этого достаточно для молодого растущего организма?
В шинах валялась бутылка с водой, и я припал к ней, как ненормальный. Вода была ледяная, остыла за ночь. Но она могла хоть немного заполнить пустоту и заглушить голод. Потом я достал мятую пачку сигарет и закурил. Спасибо, что Леха недавно подкинул мне курево. Я-то знаю, что он сам ворует у отца. Но наворовать для себя или для нас двоих — разные вещи.
Я уселся на самый край крыши и затянулся полной грудью. Как же хорошо, что впереди лето и я смогу жить здесь до самых холодов. Я принялся рассматривать звезды, что сияли над головой. Как же им повезло, что они так далеко отсюда. Плывут себе по ночному небу, ни о чем не задумываясь. Я бы тоже так хотел. Но я не удостоился такой чести, а был заброшен на эту бренную землю, чтобы влачить свое жалкое существование.
А что, если закончить эту жизнь? Прервать ее самому в один миг? Я вдруг поразился своим мыслям. Я никогда не думал об этом вот так, откровенно.