Теперь я не плачу. Слез давно не осталось. И не потому, что время вылечило, нет. Повторюсь, оно лечит лишь тех, кто готов излечиться. Просто я зачерствела, высохла изнутри, закрыла свое сердце на замок, чтобы из него не ушла последняя надежда, без которой я останусь круглой сиротой.
Мне было жалко делиться своей историей с другими, она — единственное, что принадлежало только мне одной.
Но я вспоминала ее каждый день, каждый божий день, что отведен мне прожить на этой земле. Забыть — значит предать, а я не хочу стать предателем.
Мысли в голове стали моими верными друзьями. Но и заклятыми врагами были тоже они. С людьми так не работает. Они либо твои друзья, либо враги. Либо сначала друзья, а потом враги, или наоборот, но никак не одновременно.
Я надела тонкий синий плащ, повязала платок на голову, взяла сумку и вышла на улицу. До магазина, в который я всегда хожу, семь минут ходу. Целых семь минут или всего семь минут — это как посмотреть.
Погода стояла прекрасная, птицы пели и сновали в кронах деревьев, детвора резвилась в песочнице и на детской площадке. Визг, смех, болтовня наполняли двор, заботливые мамочки сбивались в группы и обсуждали дела насущные, одним глазом присматривая за своими детьми.
Жизнь шла своим чередом. Никто не обращал внимания на одинокую старушку, что брела по тротуару. Никто не хотел знать, куда она идет, спешит ли она, что творится у нее на душе.
Мне же, в свою очередь, вдруг стало любопытно, как живут люди, захотелось вдруг стать частью всего этого. И я сделала то, что давно себе не позволяла.
Я присела на лавочку, одиноко стоящую под большим деревом, благодаря которому образовался хоть какой-то тенек. Солнце все равно припекало, ветер остановил свою гонку — у него, видимо, нашлись дела поважнее.
Мимо проехал мужчина на велосипеде. Я вспомнила, как в детстве любила кататься сама. Мы жили в деревне, где было такое раздолье и простор, что можно было уехать далеко в поле и не встретить по пути ни одной души. Какое же волшебное время — детство! Оно было так давно, так стерлось из памяти, вытеснилось другими мыслями, что уже кажется, что его и не было. Почему я не вспоминаю то хорошее, что со мной когда-то происходило? Зачем я позволила забыть все это?
Вот бежит мимо меня маленькая девчушка, лет шести, наверное. Она упала и разбила коленку. На ее крик бежит мама, раскинув руки в стороны. Девочка рыдает, а мама пытается ее успокоить. Кровь течет по ноге, упала сильно, это заметно. Вспомнит ли она, когда вырастет, эту разбитую коленку, которая сегодня станет самым ярким событием дня? Через сколько память сотрет этот день, уберет ее в закрома памяти на вечный покой?
Вспомнит ли она в старости, откуда у нее этот маленький шрам? Наверное, нет. Жизнь заставит ее беспокоится о других вещах. Интересно, кем она вырастет, как сложится ее жизнь? Сможет ли она пережить свою маму?
Одной из них, скорее всего, придется хоронить вторую. Если они не умрут вместе, одновременно. Кто же пишет сценарии людских судеб? А может, их нет, этих самых сценариев, и все происходит спонтанно, и каждый день оставляет рисунок на белом листе?
Мои мысли опять полетели в привычном направлении. Под старость лет начинаешь думать о том, о чем раньше и слышать не хотел. Как молодой может думать о смерти, а здоровый — о болезни, если ни разу не встречался с ними нос к носу? Только дурак будет дурманить голову подобным. Или тот, кто хочет встретиться с Богом, но он все не назначает встречу.
Зачем жить, если уже незачем? Жить хочется ради кого-то, знать, что ты нужен, в тебе нуждаются, без тебя будет плохо. Вот девочка с разбитой коленкой сразу побежала к матери, потому что знает, что найдет в ее объятиях утешение. Страшно, когда не к кому бежать. И никто не бежит к тебе.
Я так глубоко ушла в свои размышления, что не заметила человека, разделившего со мной лавочку.