Я помню, мама мне сказала, что Глеб — человек без будущего. Я тогда не понял до конца смысла ее слов. Но я часто думал об этом. Неужели если твоя родня неблагополучная, то и ты обязательно станешь таким? Я часто смотрю на него и пытаюсь понять, каким он видит свое будущее. Но иногда мне кажется, что он живет только настоящим, сегодняшним днем. Выжить — вот его задача, какое уж будущее.
Надеюсь, что мама ошибается. Может, она это и сказанула между слов, но я запомнил. Будущее есть у всех, мне в это хочется верить. От таких мыслей все становилось его жалко, хотелось поддержать, протянуть руку, поделиться.
Мы сидели на крыше и молчали. Каждый думал о своем. Мы курили и грызли семечки. Я выкурил подряд пять сигарет. Меня аж затошнило. Накурился впрок, как говорится. Если мама заметит, скандала не избежать.
Крышу мы оборудовали под себя прошлым летом. Мы здесь собираемся только вчетвером. И Аська приходит. Ей вход разрешен. Ася — наша одноклассница. Нормальная девчонка, что удивительно. Я вообще с женским полом не очень схожусь, не доверяю, так сказать. Я, правда, был против, боялся, что она разболтает кому-нибудь, но Лешка за нее поручился, так что я согласился. Но только одной ей на крышу нельзя, это табу. Только с кем-нибудь из нас.
У нас даже палатка имеется, Глеб с какой-то помойки притащил, но она почти целая, только потрепанная по бокам. Шин валяется штук пятнадцать, не меньше. Как мы их собирали и сюда тащили, чтобы никто не заметил, целая история. Хорошо, что Леха живет на девятом этаже. И если кто на лестничную клетку выходит, то мы делаем вид, что к нему пришли. А если никого нет, то мы быстренько прошмыгнем на крышу и сидим здесь, сколько нам вздумается.
Благо у Лехи соседи очень тихие и их практически никогда не видно. Одни вроде в частный дом переехали, редко приходят квартиру проверить. А в другой, в последней квартире живет старая карга, которая из дома выходит в магазин два раза в неделю, да ей до нас дела нет. Глухая, наверное, или слепая. Что там с ними в древности случается…
Просидели мы в этот раз почти до вечера. Прождали Санька. Но он так и не появился. Хотели узнать, как у него дома дела и не пришибла ли его мать. Я-то видел его вчера, он все вещи порвал в драке. Его мать категорически против, чтобы он с нами общался. Она слишком важная птица, и мы не ее полета, видимо. Но это не ей решать. Не ей…
Глава 4
Леша Часовой, 2002 год
Годовщина. Уже прошло восемь лет, как мама умерла. Восемь долгих лет без нее. Знала ли она, как сильно я буду по ней скучать! Знает ли сейчас? Интересно, куда деваются души после смерти?
Я был так измотан к своим шестнадцати годам. Словно я уже старик, списанный со счетов. Для отца уж точно.
Через три месяца после маминой смерти он привел домой ее. Я возненавидел эту женщину с первой минуты, даже нет, с первой секунды. Ее черные волосы под каре, дебильные очки, лицемерную улыбку. «Алешенька»… этот мерзкий писклявый голос.
С тех пор мне не нравились брюнетки. Они все напоминали ее. Мне было всего восемь. Но я понял все. Я словно лишился дома, тепла, жизни и любви в один миг.
Когда мамы не стало, я чувствовал холод и пустоту. Жаль, что пустота не болит, она просто изматывает тебя до нитки, вырывает душу, превращает твою жизнь в вечный полет в пропасть.
Отец ничего не чувствовал. Я всматривался в его глаза в поисках той боли, которую испытывал сам. Но ее там не было. Он убегал по вечерам, возвращаясь поздно в приподнятом настроении. Сейчас я знаю — от нее.
Я остался один в своем горе, как птенец, брошенный кукушкой. Только друзья у меня остались. Ближе них нет никого.
Иногда я смотрел на Глеба и презирал его за то, что он ненавидит свою мать. Я часто думал, что страшнее: потерять маму навсегда или существовать рядом с навеки потерянной алкоголичкой? У меня не было ответа. Я не жил в его шкуре, а он мечтает оказаться в моей. Дурак.
Отец настолько ушел в свою жизнь с головой, что перестал замечать мою. Однажды поздним вечером я услышал, как он звонил своей матери, моей бабке. Общались мы редко, близки никогда не были. У нее мой отец в любимчиках не ходил, а за ним и я потянулся автоматически. Он просил ее забрать меня к себе. На время. Она отказалась. Я не удивился, вешать на себя ребенка никому не интересно. Мамина мама, моя настоящая бабушка, умерла давно, мне было года три, я ее практически не помнил. Осталось одно воспоминание — как она приходила с подарками, целовала, поднимала на колени, гладила по голове. И то, может, это проделки памяти, разбавленной фантазиями. Она умерла молодой. Как и мама.