Справившись с картошкой, он углубился в лес, взяв мешок и отточенный нож. Грибов попадалось мало, и сегодня он крайне неохотно ползал по земле, наклонялся и разгребал мокрую листву и траву. На суп и порцию жареной картошки и так достаточно, если с ними ничего не случится за день.
Он вернулся к пяти вечера и поторопился записать диалог в специально купленный для этих целей ежедневник. За время своей прогулки он успел привести мысли в порядок, выстроить логическую цепь и припомнить все до мельчайших деталей, которые проявляются, как известно, лишь по прошествии некоторого времени после заинтересовавшего нас события. Снабдив описание всеми возможными подробностями, он около часа записывал, пока сумерки не заставили его развести костер, а бурчащий желудок – бросить в золу еще пару картофелин. В палатке остались взятые с собой припасы, но ему не хотелось оставлять запись. Так бывало и дома, когда он не отлипал от компьютера, доделывая очередной проект. Не отвлекаясь на еду, он жевал бутерброды, пирожки с капустой или пил чай, заедая его высохшим печеньем. Если она и впрямь сова, так долго ждать ее выхода на связь! Если только попробовать прикорнуть вечерком – вдруг повезет? Все равно время есть. Его не просто много, оно все – его, до завтрашнего утра. Он сделал все возможное, чтобы отделаться от суетных мыслей, но обязан этим ей в большей степени, чем лесному уединению. Не будь ее, он думал бы и здесь о всяких проектах, встречах, презентациях, слайдах… но пока этого не существовало, а были только сны и то, о чем она собиралась поведать.
Он признался себе, что волнуется. Вдруг она погрузит его в такую бездну, что его захлестнет отвращение, и он, разочаровавшись, не захочет знать ее? Он, теперь так болезненно воспринимающий каждый грех и не только собственный, готов ли услышать настоящую чужую исповедь и не отпрянуть? Каково же священникам? Нет, это другое – мало того, что особые люди, через них именно каются, а не просто на сеанс психотерапии приходят, и каются перед Богом. Священник – лишь свидетель нашего покаяния, грехи твои на вые моей чадо… страшные слова. Но она же не каяться будет, а всего лишь делиться, разбираться… и не станет вешать на его шею свои грехи. Однако недавно он со всей болезненностью осознал, что грех каждого отдельного человека – даже незнакомого – это и его грех, его личный промах и бесконечная боль. Он не помнил, как именно свалилось на него это чувство, но знал, что это не праздная мыслишка, не вымысел, не уродливая крайность неофитства. Он со всей силой ощутил, что виноват не только в первородном грехе, но и в грехе цареубийства и в куче других, содеянных его народом за всю страшную историю. После этого смешно слышать вопли вроде: ну а мы-то здесь при чем? Адам оказался рохлей, Ева подсунула ему яблоко, революцию не мы учинили, в чем мы-то виноваты, за что нас так? Он не мог объяснить, но явственно ощущал, что именно он, лично виноват во всем. Не спрашивай, по ком звонит колокол – каждый раз он звонит по тебе, ибо каждая смерть умаляет и тебя. Если перефразировать эти слова Джона Дона (а возможно, и не стоит – ведь грех сам себе смерть…) – каждый чужой грех убивает и тебя. Это не провинность, это болезнь. Елейсон мэ… Господи, помилуй. Излечи мои раны, созижди во мне сердце чисто, оттертое от всякого заскорузлого помысла…
Нехорошо человеку быть одному. То было в ветхом завете. Теперь же мы заражаем друг друга грехом, а потому появилось монашество. И вот она – это девушка из сна – просила разрешения заразить его своим грехом. Ведь только выслушав ее, он впустит в свою душу ее помыслы и страсти. Но что же делать? Сохранять порочную невинность, открестившись от протянутой руки? Нет… к тому же любопытно!
Вдруг он наткнулся на другую мысль: а что если она больше никогда ему не приснится? Если он больше никогда не увидит ее? Оооо, невозможно! Как же так? зачем тогда это все? Впрочем, на все воля Твоя.