- А то увидят тебя и подумают, что я тут детей мучаю!.
Напоследок она посоветовала ему со следующего года по возможности серьезней относиться к учебе – как-никак выпускной класс. Он же делал уроки в палатке, а про чтение «для души» и вовсе забыл.
Через некоторое время у него появилось подозрение, что Марья Семеновна заходила к нему в гости в его отсутствие и провела беседу с матерью. Он так этого и не узнал, хотя вскоре стал вхож в учительский дом: Марья Семеновна пригласила его с мамой на какой-то семейно-школьный праздник. Случилось это в середине апреля, и присутствовало еще много старшеклассников из школы. Он был в такой прострации, что совершенно не помнил, как там оказался, но отметил, что мама преобразилась. Если это и впрямь заслуга учительницы, ей надо поставить памятник при жизни. Он не мог поверить, что еще есть такие учителя.
Так в его жизни появилась Галя – с того самого апрельского дня. Он удивился, что дочь не учится в школе, где работает мать, но Галя объяснила, что преподавательских детей всегда либо ненавидят, либо с ними пытаются дружить из лицемерия и корысти. Она этого не хотела, поэтому училась в школе с математическим уклоном, а «литературе и мама научит».
Галя помогала ему с математикой и физикой, хотя он ее не просил, да и считал, что проблем у него не было. Та же литература и история отнимали куда больше времени, а домашку по точным наукам он почти всегда списывал у кого-нибудь, приходя в школу сразу из палатки, за полчаса до занятий. А вот писать огромные сочинения или пересказывать муторные параграфы приходилось самому. По выходным он бывал у Гали, и Марья Семеновна настойчиво подкармливала его, исхудавшего и посиневшего.
К лету мать оклемалась и устроилась в продуктовый супермаркет кассиршей, а по совместительству – уборщицей в типографию. Он почувствовал себя спокойнее, оттого что вновь может доверять ей и скинуть хоть какой-то груз с собственных плеч. Впервые в жизни он радовался, что у него нет младших братьев и сестер. Они вдвоем-то выкарабкивались непонятно каким чудом.
Галя вытаскивала его гулять по лесам, паркам и крышам. Ей первой он прочел свои стихи, и она была единственной, кому они понравились. Они могли говорить часами, а возможно и днями. Иногда ее непоседливость и шумливость раздражали его, но ей не хватало чуткости это заметить. Она была совсем не похожа на мать – ни внешне, ни характером. Но так даже лучше – она не позволяла ему зациклиться на своих проблемах, и он никогда ей не жаловался. В его жизни после слякотно-смертельной весны взошло рыжее конопатое солнышко. С каждым днем все тяжелее было воспринимать ее как друга, но он повзрослел до того, что сам удивлялся своему благоразумию: если сейчас открыть ей свои чувства, Галя, с неумеренной чувствительностью и тягой к книжной романтике просто не даст ему покоя, вычеркнет из его жизни все и вся. Он же только возрождался и не был готов к новому водовороту – пусть с другим знаком, но не менее выматывающему. Все только-только налаживалось…
То лето было таким прекрасным, что он до сих пор вспоминает его, как единственное по-настоящему беззаботное время своей жизни. Он так и не определился, куда хочет поступать, поэтому даже не думал о выпускном классе, о серьезном отношении к учебе, о подготовительных курсах, об армии. Казалось, самое худшее позади, и больше судьбе его ничем не напугать. Галя тоже не знала, что делать со своей жизнью – лишь однажды выдала фразу, которой он искренне удивился: «Хорошо всегда быть маленьким, потому что никто от тебя ничего не требует, а ты только ешь, спишь и писаешь в штаны. И все тебя любят».
- А я не знаю, чего я хочу и куда после школы податься, - заканчивала она свою мысль в ответ на его непонимание.
Конечно, она просто обречена куда-то податься – в такой интеллигентной семье тебе не позволят в продавщицы пойти. Но пока было лето, и они ни о чем не хотели думать. Сидели на крыше, философствовали, ели сладкую вату в парке и ходили в кино. В середине июля Галю сослали в лагерь, и он с трудом пережил три недели без нее. Когда она вернулась, они распили бутылку сидра в его квартире, а потом танцевали под «Крематорий». Она пела лагерные песни и рассказывала о любви к вожатому, а он сидел на подоконнике и радовался тому, что мертвецки пьян, и ее слова его не тревожат. Галя влюблялась по четыре раза в месяц, он к этому привык. Пусть все эти вожатые и интернетчики приходят и уходят, а он останется навсегда. Потом она прочла свои стихи посвященные вожатому, и он сквозь зубы отметил их красоту и расстроился, что вино кончилось. В тот момент они были как никогда близки, и квартира казалась такой безопасно пустой…