- Скорее всего, ты придешь к тому, что останешься дома, дождешься пока все пройдет само до очередного раза и успокоишься. Как с ушами.
Она усмехнулась.
- Ну, я тогда собиралась, однако все прошло, а после драки махать кулаками вроде не за чем. Я не виновата, что у них прием только во вторник и в пятницу. В пятницу в ухо надуло, ко вторнику прошло.
Арсений что-то крякнул и отмахнулся. Какое-то время они молчали, но вскоре он вернулся к началу разговора:
- Так что тебе снилось?
- Что я прямо на улице в обморок шлепнулась. Так в последнее время голова кружится и в глазах темнеет, даже во сне не оставляет!
- И чем дело кончилось?
- А это важно? разве ты в сны веришь?
- Нет, просто интересно.
- Какой-то парень меня подобрал, скорую вызвал, те приехали, нашатырем оклемали и отпустили. А с парнем мы в кафе посидели, чая попили.
Сенька не разделял мнения о бестолковой скучности чужих снов, ему даже нравилось анализировать бред в чужом сознании. В данном случае хотелось больше деталей, но подруга никогда не отличалась многословием. Он не знал людей, способных так искусно передать суть любого дела в двух-трех предложениях.
- А что за парень?
- Незнакомый. Как выглядел толком не помню – вроде чуть выше среднего роста, волосы прямые, до плеч, а цвета не помню. Во всем черном. Лица тоже не разглядела.
- Естественно, типичный герой твоего романа! – ему ли не знать механизмы сна! Желаемое, действительное, впечатления дня и детские страхи…
- Как ни странно, нет. Во всяком случае, мне тогда так не показалось. Я забыла спросить его имя, хотя помню, мы очень долго обсуждали другие темы. Он меня тоже не спрашивал о семье и работе, о возрасте и планах. Нашлось, о чем поговорить. Хороший сон. Проснулась с некоторым сожалением.
- Может, еще увидишь, такое бывает.
- Может.
Но она сомневалась. Она редко помнила сны и была убеждена, что вовсе их не видит. Арсений как-то объяснял, что во время фазы сновидений глазное яблоко быстро движется под веками, а при нарушениях ЦНС этого может и не происходить, что, разумеется, не говорит об отсутствии сновидений. Возможно, что фаза парадоксального сна менее длительная и наступает не так часто, как у здоровых людей – через 70-100 минут. Быть может всего раз или два за ночь. Человек, разбуженный во время парадоксального сна, хорошо помнит сновидение, и у нее такое случалось. В детстве и подростковом возрасте сны ей снились так редко, что она их записывала и очень любила перечитывать записи. Не с целью толкований она вела этот странный дневник, а с целью погружения в особую атмосферу снов. Хоть этот мир не был ей родным, и она никогда не видела кошмаров или экшенов с погонями, как некоторые, вся ее жизнь зачастую напоминала сон – с головокружениями и темнотой перед глазами, все предметы и явления казались не более реальными. Только во время сна лежишь и не боишься упасть. Во сне не бывает больно, и не мучают страшные мысли. Зачастую помнишь, что проснешься, и все закончится, а уж обрадует это или огорчит, зависит только от сюжета. Теперь она не могла вспомнить, почему перестала записывать сны. То ли ей не хватало времени, и все по-настоящему важное она фиксировала в личном дневнике, то ли снов стало слишком мало. В двенадцать лет графомания не знала предела: дневник погоды географическими символами, дневник подарков, читательский… а не проще ли записать все в одну тетрадку и разбить свой день на маленькую вечность, как сказал Гёте?
Этот сон не давал ей покоя, но не из-за парня, а из-за самочувствия. Накануне она читала в интернете о болезнях центральной нервной системы и самой безобидной оказалась мигрень, которая мучила ее вторую неделю. Среди прочих значились эпилепсия, инсульт и полная атрофия зрительных, слуховых и осязательных функций. Моторных, вероятно, тоже. Делиться опасениями с врачом, пусть и стоматологом, который был еще и лучшим другом, она не хотела. Чужая боль всегда находила место в Сенькином сердце. Он рано лишился матери, и кроме отца и деда у него не осталось родственников. Мама была сиротой и выросла в детдоме. Отец так любил ее, что не допускал мысли о повторной женитьбе и всю жизнь посвятил сыну. После школы Арсений уехал учиться в тверскую медицинскую академию и приезжал только летом. Совершенно другим человеком: осунувшимся, бледным, похудевшим на семь килограмм, уставшим, угрюмым. С годами он привык к нагрузкам и ответственности врачебной практики. Многие предрекали скорый конец их дружбе потому, что Арсений сильно изменится и не найдет в этой дружбе ничего для себя интересного, а привычной радости покажется мало. Ее удивляло, что эти говоруны не учитывали возможность и ее изменений. Все меняются, особенно в переломный этап. Обучение в вузе, когда только пробуешь на вкус настоящую жизнь, смотришь на людей, осознаешь себя и свое место среди них, профессионально самоопределяешься. А ведь она изменилась еще больше, чем Арсений. Вместо стеснительной, молчаливой девушки с вихрастой челкой над очками, она превратилась в веселую, остроумную раскованную барышню. Стекла очков стали тоньше, волосы короче, челка отросла. Сенька из неугомонного егозы превратился в просто энергичного, увлеченного своим делом врача, который никогда не откажет друзьям в пломбе, и многие нагло пользовались его добротой. Ему нравилось, что с подругой можно обсуждать все, даже то, чего раньше он не решился бы высказать. Нравилось ее открытое лицо, хотя и кудрявая челка была забавной. Хорошо, что очки больше не занимают пол-лица, из-за чего оно прежде казалось невнятным. А еще она очень похудела, но это ей шло. Арсений не раз ловил себя на мысли, что любуется ею, хотя привычность к подруге не позволяла назвать ее красавицей. В ней было нечто другое. Харизма,. Что-то, обращающее на себя внимание. Что-то и заражающее.