- У твоей Гали со страшим братом одиннадцать лет разница! Я спросила как-то Марью Семеновну – почему Галю так поздно родила, а она говорит – так и хотела, подольше сохранить молодость…
Вряд ли она одиннадцать лет воздерживалась от супружеского общения. А он не сразу понял, в чем тут дело. Жаль, что с Галей они этого не обсудят – он слишком поздно обо всем догадался, и то благодаря Лене. Но благодарности он ей выражать не собирался. В его даже не устоявшейся системе ценностей, если можно так выразиться, говоря обо всем этом, аборт всегда был синонимом убийства. Он не объяснял себе почему, но считал так, сколько себя помнил. В тот последний школьный год на уроке литературы, когда обсуждали «Тихий Дон» Шолохова, и Марья Семеновна сказала, что, в конечном счете, Наталья оказалась бунтарем, ибо не стала рожать от Григория, решилась пойти против вековых устоев и изменить тяжкую женскую долю, он произнес:
- И чего она этим добилась? Ребенка своего убила и сама умерла. Бунтаркой она была бы, если б с мужем спать отказалась, а так бунт ее не пойми на что направлен.
Он ждал взрыва хохота в классе, но его не последовало. Он не поднял руки, не встал и говорил так тихо, что другие едва могли расслышать. Однако на уроках Марии Семеновны всегда царила такая тишина, что слышен был каждый шорох. Его реплика удачно вклинилась в звенящую паузу. Мария Семеновна остолбенела на мгновение и ничего ему не возразила. Только теперь он осознал, какую боль причинил ей своими словами. Бунтом Натальи оправдывали себя миллионы советских женщин, а он, шестнадцатилетний оболтус, обвинил их в детоубийстве. В неоднократном, страшном по своей жестокости, ибо жертва в утробе матери не способна защищаться. Бог дает ребенка – Бог дает судьбу. А они решали, кому из них жить, а кого уничтожить.
Но тогда он всего этого не знал и не понял, почему Марья Семеновна так побледнела и тихо села за стол, а в классе по-прежнему висело кричащее безмолвие. Хорошо, что Галя не училась в этой школе! Хорошо, что она всего этого не видела и не знает! Он же просто сказал, что думает – только и всего. Как часто мы причиняем боль другим своей честностью!
Вот теперь и он оказался причастным к этому изуверству. Он пробовал поговорить с Леной позже, когда немного пришел в себя и дал себе слово не горячиться, чтобы не наломать дров. Сказал, что они бы поженились, стали бы воспитывать малыша, денег бы хватило. По каким, собственно, причинам она не хотела рожать? Оказалось, причин не было – она просто не хотела отказываться от привычной жизни, не спать ночей и менять подгузники, растолстеть и стать некрасивой. Он вспомнил ее лицо, когда она произносила «рожать пачками» и «плодящаяся самка», и его передернуло. Красивой она уже не была, и как бы теперь ни старалась, этого образа из его памяти не изгладишь. И последний аргумент – разве это любовь, если она все так легко решила, даже не посоветовавшись с ним? Разве так поступают любящие люди?
- А что тут такого? Я никогда бы не подумала, что ты все так воспримешь! Подумаешь, правда… ну к чему тебе сейчас ребенок?
Что значит «к чему»? Если так разбираться – всегда ни к чему, как и любая неожиданная перемена в жизни. Но это же его ребенок, новый человек в его жизни, душа живая! И нам ли решать, впустить его в эту жизнь или нет? Он опять посмотрел на нее и вдруг поймал себя на мысли, что… возможно оно и к лучшему. Это была бы не мать, а чудовище. И тем чудовищнее, что она не ведает, что творит.
Это он во всем виноват, а с нее и спроса никакого. Он позволил ей появиться в его жизни, лечь в его постель и пользоваться им, как и сам пользовался ею, зная, что это неправильно. Зная, что у их отношений нет будущего. Зная, что так же ею пользовались десятки других, но он затоптал в душе брезгливое чувство – разве не глупо требовать невинности от современной девушки! Да и кому требовать-то? сам хорош… просто так живут все. «Вот и получай как все, - подумал он тогда, - неужели это все из страха остаться в одиночестве? Неужели и я боюсь быть один?»
Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать, - вспомнились строчки Цоя. А он не ждал – просто разбазарил себя то с одной, то с другой, больше из любопытства, чем из желания. Ну пусть из желания – разве нельзя подчинить плоть духу? Разве не позор – сводиться к одному своему желанию и класть всю жизнь, всего себя на алтарь похоти?
Все чаще ему вспоминалась Галя. Пожалуй, чувство к ней было самым светлым и чистым в его жизни, и физическая близость воспринималась ими обоими, как нечто священное, как апогей близости душевной. Галя была с ним в самые тяжелые годы жизни. Она не оставила бы его и потом – в любых отношениях бывают трудные периоды, надо это пережить. Разве они не пережили бы? Разве не смогли бы остаться верными лучшим эпизодам своей любви? Будет ли в его жизни человек, которому он сможет доверять, как доверял Гале? чьи мысли и тайны с благоговением сохранит в своем сердце? Порой кажется, что чувства юности при всей их пылкости и летучести – самое настоящее, что у нас есть, самое дорогое, самое трепетное. Потому что именно тогда еще умеешь чувствовать, тогда нет средних скоростей, серых цветов и блеклых созвучий. Потом сердце слепнет, отягченное жизненным опытом, чувства притупляются не без усердий разума, который по природе человеческой срабатывает не как должно, а наизнанку, и вот, ты готов связать свою жизнь абы с кем, только потому, что так живут все, дабы не остаться одному. Променять Божий дар жизни на яичницу устроенного быта. Как противно стало от себя самого, когда он думал обо всем этом! Гадко, словно весь в грязи. Неужели можно так себя не уважать, так пробрасываться душой, за которую Христос отдал жизнь?