Но кто же тогда знал, что в погоне за идеалом истончается сама способностью любить! От добра добра не ищут – гласит народная мудрость, только кто их слушает в наш компьютерный век! И вот результат: поблек твой свет, и взгляд потух, истаскана душа. А любовь-то была совсем рядом, возможно единственная в жизни. И только теперь понимаешь, что мудрость не в поиске идеала, а в распознании того прекрасного, что было у тебя и в умении его удержать и сохранить. Но уже несколько поколений плодят безразличие – перепробовав друг друга в поисках идеала и слишком поздно поняв, что его не найти, останавливаются на чем попало и терпят друг друга не из любви, а из равнодушия. Или из боязни одиночества. Каждое последующее поколение будет рождаться с уже потухшим светом и истасканными душами. И тем охотнее пробрасываться своими ненужными жизнями. Пустым существованием безбожников, никогда не знавших любви.
Подводя итог своим невеселым мыслям, он обрадовался тому, что хоть сейчас все понял. В голове крутилась песня Никольского «я сам из тех» и слова собственного сочинения: Господи, спасибо, что я все-таки узнал о Тебе…
И еще он благодарил Бога за то, что Галя подвернулась ему в такой момент. Что бы он делал один, после этой неудавшейся встречи? Довел бы себя до паранойи мрачными мыслями. А так, он спокойно шел домой в надежде найти сообщение, а в случае отсутствия оного – написать ей самому. Главное, быть вежливым и не давить на нее, не пылить, не брякнуть лишнего. Писать письма – искусство, которому мы уделяем слишком мало внимания, а потом удивляемся, почему теряем близких. Он давно понял, что горячиться можно и в сети. Наговорить устно того, о чем потом жалеешь даже менее вероятно. Во всяком случае, ему было проще удержать язык за зубами в присутствии реального собеседника, чем удержать пальцы подальше от клавиатуры в одиночестве. Казалось бы, должно быть наоборот – никто не торопит, можешь ответить хоть завтра, подумай, взвесь все. Но именно в сети он срывался. Заметив это за собой, он стал внимательнее, и такая вдумчивость даже при интернет-общении оказалась еще более обременительной, чем при общении живом.
Два письма! Сердце радостно подпрыгнуло и забилось с утроенной скоростью. Одно сообщение было от Сашки, другое – от Ильи, коллеги по работе. От нее ничего. Ни слова.
«Почему ты не пришла? Я ждал тебя больше часа. Что-нибудь случилось? Или я все-таки не узнал?» – написал он. Последняя страшная догадка мучила его еще во время ожидания.
Она появилась в сети только в шесть. До того времени он оставил страницу открытой, ждал.
«Прости меня, если сможешь, - ответила она, - я никак не могла тебя предупредить о том, что передумала. Нам незачем встречаться. Пусть все будет как есть. Это всего лишь дурацкие сны».
Прочтя последнюю фразу, он подскочил на стуле и задохнулся от негодования. Это всего лишь дурацкие сны?! Как она может говорить такое после всего? Неужели для нее это – правда? Нет, она сама себе не верит, конечно… она просто больна, у хроников осенью обострения, наверняка ей очень плохо. Только и всего. Не стоит ломать дрова, подожди, подожди…
Он порывисто отъехал от стола на середину комнаты, посидел какое-то время с закрытыми глазами, запрокинув голову. Так далеко, как только возможно, чтобы даже сквозь пелену век не уловить мерцание монитора. Потом медленно встал и поплелся на кухню. Открыл холодильник и выудил недопитую бутылку водки. Давно она здесь стоит, еще Сашка приносил, намереваясь вылечить его от хандры после разлуки с любимой женщиной, и как ни пытался он донести до Сашки, что Лена никогда не была его любимой женщиной, до того не доходило. В тот вечер они много выпили, начав с вина, как культурные люди. Общение пошло намного легче, настроение улучшилось, сердце отогрелось, но в глазах не темнело и желаемого эффекта не получалось. Тогда Сашка сбегал за водкой и выпил большую часть. Он же всегда инстинктивно прекращал пить, как только чувствовал себя нетрезвым и продолжал возлияния только после наступления ясности в голове и перед глазами. Видя, как от пьянства опустилась мать, он боялся скатиться в ту же пропасть. А Сашка опьянения не чувствовал – его все «не брало», и он пил и пил до тех пор, пока в один прекрасный момент его не начинало тошнить. В тот вечер он блевал в два захода.