Она вернулась домой в полупустой маршрутке, слушая уже другую музыку, которая причинила боль, напоминая о прошлом, но по каким-то причинам именно к этой музыке прикипает душа, и возвращаешься к ней постоянно. Доехали быстро, пробок не было. Она любит смотреть в тонированное стекло на вечерний город. Он кажется спокойней, словно отдыхает перед ночным буйством. Только начали зажить фонари. Жаль, незаметны опавшие листья вдоль дороги – она так любила их золотой вихрь! Обняв сумку и целлофановый пакет с покупками, она уютно устроилась у окна и думала то о Дое, то о Сеньке, то о приснившимся парне. Странный сон, но видимо, Арсений прав – надо успокоиться и забыть. Это всего-навсего проекция страхов. Теперь она чувствует себя намного лучше. Шопинг помогает хоть на пару часов. Завтра будет хуже, шмотками пустоту не забросать, и она это отлично помнит. Но о завтра лучше не думать. Иногда ей хотелось быстрее заснуть, чтобы отключиться от реальности и не проливать горьких слез о своем месте в ней и не чувствовать каждую клеточку тела, особенно если где-то отдавалось болью. Сны стали прибежищем, отрадой, возможностью не быть. Путешествие в никуда, потому что снов она толком не помнила. А значит, она, как Билли Пилигрим из «Бойни номер пять», отключалась от времени. Вот и сейчас, повертевшись перед домашними в новых одежках, выпив еще чаю и побродив по квартире, она закрылась в комнате, включила музыку, легла на пол и вскоре заснула.
Ей снился город, который она только что покинула. Она прыгнула в маршрутку, но не в ту, которая привезла ее домой, а в микроавтобус, где до поры пришлось ехать стоя. Когда неожиданно освободилось место, и никто из рядом стоящих его не занял, она присела. Вечер за стеклами освещенного салона казался более густым, чем едва различимые сумерки в темной маршрутке. Она знала, что у нее болит голова, хотя не чувствовала этого. Неприятно пульсирует в висках даже во сне и грозит разлиться болью. Жаль, она сидит не у окна и не может прислониться виском к прохладному стеклу, хоть ненадолго. Но чудом было уже то, что удалось сесть в такое время. Она долго выбирала, что послушать и остановилась на норвежских блэкстерах «Моргул», хоть и планировала оставить их до зимы. Плотность гитарных рифов на бронированной прослойке бласт-бита, рычащие и каркающие низкие голоса действовали на нее успокаивающе, возвращали силы после тяжелого дня и вытесняли из головы посторонние шумы и черные мысли. Она никогда не считала эту музыку холодной и мрачной. Скорее ламбада привела бы ее в уныние, а самыми мрачными казались слова «жить - это просто, жить – это классно». Такую музыку играли люди другого мира, не находившие в ее сердце созвучных струн.
Когда она начала засыпать в своем же сне от музыки и затяжной дороги, кто-то дотронулся до ее джинсового колена. В сознании опять замелькали желтые лампочки салона, сонные лица пассажиров, черно-серые одежды, сумочки, сиденья… напротив сидел парень, лицо которого показалось знакомым. Она сняла один наушник.
- Привет, - улыбнулся визави, - помнишь меня?
Он улыбался так светло и радостно, будто долго искал ее и наконец встретил. Ответить отрицательно значило выключить сияние улыбки и теплоту прикосновения.
- Смутно. Мы где-то встречались?
- Конечно! Я так жалею, что не попросил у тебя номер телефона и даже не узнал имени. Я знаю только…
Он резко замялся. Она подалась вперед, заинтересовавшись.
- Нет, ничего. Это другое, - отмахнулся парень.
- Я тоже не знаю твоего имени, - упрекнула она, слегка раздраженная этой недомолвкой.
Он представился. Она назвала свое настоящее имя - не сетевое и не прозвище. Это только для нас двоих, это будет нашей тайной…
- Мы пили чай и говорили о «Флойде», помнишь? – он убрал ладонь с ее колена и схватил ее за руку. Его ладонь показалась большой, но удивительно нежной, как у женщины.
- В прошлом сне?
- Да, в прошлом сне.
- А разве так бывает, что людям снятся одинаковые сны?