Сказал, что надеюсь: этот фонарик будет каждый день освещать его дорогу в школу.
Он улыбнулся.
Я хотел сказать ему, что его улыбка и меня заставляет улыбнуться. Попытался.
Увы, я не очень хорошо говорил на сесото.
Вскоре после нашего возвращения в Британию Дворец объявил, что Уилл собирается жениться.
Ноябрь 2010-го.
Для меня это стало новостью. Пока мы были в Лесото, он ни разу об этом не упомянул.
В газетах печатали красочные статьи о том мгновении, когда я понял, что Уилл и Кейт созданы друг для друга, восхитился глубиной их чувств и решил подарить Уиллу кольцо, которое унаследовал от мамы, легендарный сапфир, о мгновении нежности в отношениях братьев, о мгновении, которое связало нас троих, но всё это - полнейшая чушь, ничего этого никогда не было. Я не отдавал Уиллу кольцо, потому что оно никогда не было моим, я не мог его отдать. Кольцо уже было у Уилла. Он попросил его после маминой смерти, а я был несказанно рад от него избавиться.
Теперь Уилл сосредоточился на свадебных приготовлениях, а я замкнулся в себе. Я долго и мучительно размышлял о своем одиночестве. Я всегда думал, что женюсь первым, потому что очень сильно этого хотел. Всегда думал, что буду молодым мужем и отцом, потому что решительно не хотел стать таким, как мой отец. Он был отцом среднего возраста, и я всегда чувствовал, что это создает проблемы, преграды между нами. В зрелом возрасте он стал менее подвижным, больше придерживался привычек. Ему нравился заведенный порядок. Он не был похож на тех отцов, которые без конца играют с детьми в салки или гоняют мяч еще долго после наступления темноты. Когда-то он таким был. Бегал за нами по Сэндрингему, устраивал чудесные игры, например, заворачивал нас в покрывала, словно хот-доги, мы начинали беспомощно захлебываться от смеха, тогда он сдергивал покрывало и вытаскивал нас с другой стороны. Не знаю, смеялись ли мы с Уиллом когда-нибудь сильнее. Но задолго до того, как мы выросли, он перестал радоваться такой физической активности. У него просто иссяк энтузиазм - пшик.
Но я всегда обещал себе, что у меня энтузиазм будет. Будет.
А теперь спросил себя: «Так ли это?».
Истинный ли я пообещал стать молодым отцом? Истинный ли я пытался найти ту самую женщину, настоящего партнера, в то же время пытаясь стать тем, кто я сейчас?
Почему то, чего я, как мне кажется, так сильно хотел, не происходит?
А что, если никогда и не произойдет? Что будет значить моя жизнь? Какова будет моя главная цель?
Я решил, что это - война. Когда, как обычно, всё остальное не удастся, у меня всё равно будет военная служба. (Только бы сообщили дату отправки на фронт).
А после войн, как я считал, всегда остается благотворительность. После поездки в Лесото я с еще большим энтузиазмом хотел продолжать мамины проекты. И был решительно настроен взяться за проект, о котором рассказал мне Майк за своим кухонным столом. Я сказал себе, что этого хватит на всю жизнь.
Когда я услышал разговор группы раненых солдат, планировавших поход на Северный полюс, это показалось интуитивным прозрением, синтезом всех моих мыслей. Они надеялись собрать миллионы для организации «Walking With The Wounded» и стать первыми людьми с ампутированными конечностями, которым удалось достичь Северного полюса без поддержки. Они пригласили меня присоединиться к ним. Я хотел согласиться. Просто умирал - так хотел согласиться. Только одна проблема. Поход наметили на начало апреля - в опасной близости от даты свадьбы Уилла. Мне нужно будет добраться на Северный полюс и вернуться без сбоев, иначе я рискую пропустить свадебную церемонию.
Но насчет Северного полюса вовсе нельзя быть уверенным, что вы туда доберетесь и вернетесь обратно без единой загвоздки. Северный полюс - это место бесконечных загвоздок. Там всё время менялись погодные условия. Так что я волновался заранее, а Дворец волновался вдвойне.
Я попросил совета у Джей-Эл-Пи.
Он улыбнулся:
- Такая возможность бывает лишь раз в жизни.
- Да, это правда.
- Вам нужно поехать.
Но сначала, сказал он, поедьте кое-куда еще.
В качестве прямого продолжения нашего разговора, который начался пять лет назад после моего нацистского провала, он организовал поездку в Берлин.
И вот - декабрь 2010 года. Обжигающий холод. Я вкладываю персты в следы от пуль на городских стенах, в еще свежие шрамы от безумной клятвы Гитлера воевать до последнего человека. Я стою там, где раньше была Берлинская стена, а еще раньше - пыточные камеры СС, и могу поклясться, что слышу в завываниях ветра эхо криков умирающих. Я встретился с женщиной, которую отправили в Освенцим. Она рассказала о своем заключении, о тех ужасах, которые видела, слышала, обоняла. Слушать ее рассказы было столь же тяжело, сколь необходимо. Но я их не перескажу. Они - не мои.