75
ЛОНДОНСКИЙ ТАУЭР. С Вилли и Кейт. Август 2014 года.
Причиной нашего визита стала художественная инсталляция. По всему сухому рву были разбросаны десятки тысяч ярко-красных керамических маков. В конечном итоге планировалось, что здесь будет разложено 888 246 таких маков, по одному на каждого солдата Содружества, погибшего в Великой войне. По всей Европе отмечалась сотая годовщина начала войны.
Помимо необыкновенной красоты, эта художественная инсталляция представляла собой иной способ визуализации военной бойни — более того, визуализации самой смерти. Я чувствовал себя потрясённым. Все эти жизни. Все эти семьи.
Не помогло и то, что этот визит в Тауэр был за 3 недели до годовщины смерти мамы, и то, что я всегда связывал её с Первой мировой войной, потому что её день рождения, 1 июля, начало битвы на Сомме, был самым кровавым днём войны, самым кровавым днём в истории британской армии.
На полях Фландрии распускаются маки...
Все эти мысли сходились в сердце и сознании возле Тауэра, когда кто-то шагнул вперёд, протянул мне мак и сказал, чтобы я положил его. (Художники, создавшие инсталляцию, хотели, чтобы каждый мак был возложен живым человеком; тысячи добровольцев помогли в этом). Вилли и Кейт также получили маки и их попросили положить цветы на любое место по своему выбору.
Закончив, мы втроём отошли в сторону, погрузившись каждый в свои мысли.
Думаю, именно тогда появился констебль Тауэра, поприветствовал нас, рассказал о маке, о том, как он стал британским символом войны. Это единственное, что цвело на тех залитых кровью полях сражений, сказал констебль, который был не кем иным, как... генералом Даннаттом.
Человек, который отправил меня обратно на войну.
Воистину, все сходилось.
Он спросил, не желаем ли мы осмотреть Тауэр.
Конечно, сказали мы.
Мы поднимались и спускались по крутым лестницам Тауэра, заглядывали в тёмные углы и вскоре оказались перед витриной из толстого стекла.
Внутри были ослепительные драгоценности, включая... Корону.
Мать твою. Корона.
Та самая, которую возложили на голову бабушки во время её коронации в 1953 году.
На мгновение я подумал, что это та самая корона, которая лежала на гробе Ган-Ган, когда её гроб шествовал по улицам. Она выглядела так же, но кто-то указал на несколько ключевых отличий.
Ах, да. Значит, это была бабушкина корона, и только её, и теперь я вспомнил, как она рассказывала мне, какой невероятно тяжёлой она была, когда её впервые водрузили ей на голову.
Она выглядела тяжёлой. Но она также выглядела волшебной. Чем больше мы смотрели, тем ярче она становилась — возможно ли это? И это сияние казалось внутренним. Драгоценные камни сверкали, но корона, казалось, обладала каким-то внутренним источником энергии, чем-то сверх суммы драгоценностей, золотых геральдических лилий, пересекающихся арок и сверкающего креста. И, конечно же, горностаевая окантовка. Невозможно было не почувствовать, что призрак, встреченный поздней ночью в Тауэре, может иметь подобное сияние. Я медленно, оценивающе переводил взгляд снизу вверх. Корона была удивительным и выразительным произведением искусства, не похожим на маки, но я мог думать в тот момент только о том, как трагично, что она должна оставаться запертой в этом Тауэре.
Ещё один узник.
Вот досада, сказал я Вилли и Кейт, на что, помнится, они ничего не ответили.
Может быть, они смотрели на горностаевую ленту, вспоминая мою свадебную речь.
А может, и нет.
76
Через несколько недель, после более чем года разговоров и планирования, размышлений и переживаний, 7 тыс. болельщиков собрались в Олимпийском парке королевы Елизаветы на церемонию открытия. Родились Игры Invictus (Игры непобеждённых).