Мы зажгли несколько больших петард и бросили их в яму.
26
КОГДА вокруг не было других мальчиков, никаких других общих врагов, мы с Вилли набрасывались друг на друга.
Чаще всего это происходило на заднем сиденье, пока па куда-нибудь нас вёз. Скажем, в загородный дом. Или на лососевый ручей. Однажды, в Шотландии, по дороге к реке Спей, мы начали драку и вскоре оказались в полной передряге, катаясь взад и вперёд, обмениваясь ударами.
Па свернул на обочину и крикнул Вилли, чтобы тот выходил.
Я? Почему я?
Па не счёл нужным объяснять. Выходи.
Вилли в ярости повернулся ко мне. Он чувствовал, что мне все сходило с рук. Он вышел из машины, протопал к запасной машине со всеми телохранителями, пристегнулся. (После исчезновения мамочки мы всегда пристёгивались ремнями безопасности.) Кортеж возобновил движение.
Время от времени я выглядывал в заднее окно.
Позади нас я мог разглядеть будущего короля Англии, замышляющего месть.
27
В ПЕРВЫЙ РАЗ, КОГДА я кого-то убил, Тигги сказала: "Молодец, дорогой!"
Она погрузила свои длинные, тонкие пальцы в тело кролика, под лоскут смятого меха, зачерпнула немного крови и нежно размазала им мне по лбу, щекам и носу. Теперь, сказала она своим хриплым голосом, на тебе есть кровь.
Раскраска кровью — традиция из глубины веков. Проявление уважения к убитому, акт причастия со стороны убийцы. Кроме того, способ отметить переход от детства к… не зрелости.
Нет, не это. Но что-то близкое.
И вот, несмотря на безволосый торс и щебечущий голос, я считал себя, после кровавой раскраски, полноценным охотником. Но примерно в мой пятнадцатый день рождения мне сообщили, что я пройду посвящение в истинного охотника.
Благородный олень.
Это случилось в Балморале. Раннее утро, туман на холмах, туман в ложбинах. Моему проводнику, Сэнди, была тысяча лет. Он выглядел так, словно охотился на мастодонтов. Настоящая старая гвардия, вот как мы с Вилли описывали его и других подобных джентльменов. Сэнди говорил по-старомодному, пах по-старомодному и определённо одевался по-старомодному. Выцветшая камуфляжная куртка поверх рваных зелёных свитеров, балморальный твид плюс четверки, носки, покрытые затяжками, прогулочные ботинки из гортекса. На голове у него была классическая твидовая плоская кепка, в 3 раза старше меня, потемневшая от вечного пота.
Я пробирался рядом с ним через вереск, через болото всё утро напролет. Впереди показался мой олень. Подбираясь всё ближе и ближе, мы наконец остановились и стали наблюдать, как олень жуёт сухую траву. Сэнди убедился, что мы по-прежнему находимся с подветренной стороны.
Теперь он указал на меня, указал на мою винтовку. Пора.
Он откатился в сторону, давая мне пространство.
Он поднял бинокль. Я слышал его хриплое дыхание, когда медленно прицелился и нажал на спусковой крючок. Один резкий, оглушительный треск. Затем наступила тишина.
Мы встали, пошли вперёд. Когда мы добрались до оленя, я почувствовал облегчение. Его глаза уже были затуманены. Всегда было беспокойство, что ты просто нанесёшь рану, и бедное животное будет умирать в лесу, страдать в одиночестве ещё нескольких часов. Когда его глаза стали совсем мутными, Сэнди опустился перед ним на колени, достал сверкающий нож, выпустил кровь из шеи и вспорол брюхо. Он жестом велел мне опуститься на колени. Я опустился на колени.
Я думал, мы собирались помолиться.
Сэнди рявкнул на меня: Ближе!
Я наклонился ближе, достаточно близко, чтобы понюхать подмышки Сэнди. Он мягко положил руку на мою шею, и я подумал, что он собирается обнять меня, поздравить. Молодец, мальчик. Вместо этого он засунул мою голову внутрь туши.