Прежде чем кататься на лыжах в Клостерсе, мы всегда должны были дойти до специально отведённого места у подножия горы и предстать перед 70 или около того фотографами, расположенными в 3 или 4 восходящих яруса — «Стена». Они наводили свои объективы, выкрикивали наши имена и снимали нас, пока мы щурились, ёрзали и слушали, как па отвечает на их дурацкие вопросы. «Стена» была ценой, которую мы платили за беспроблемный час на склонах. Только если бы мы подойдём к Стене папарацци, они ненадолго оставят нас в покое.
Па не любил «Стену» — он был этим знаменит, — но мы с Вилли презирали её.
Следовательно, Вилли был дома и охотился на куропаток. Я бы осталась с ним, если бы мог, но я был недостаточно взрослым, чтобы попросить об этом.
В отсутствие Вилли нам с па пришлось самим стоять лицом к лицу со «Стеной», отчего ситуация становилась ещё более неприятной. Я держался поближе к па, а камеры жужжали и щёлкали. Воспоминания о "Спайс Герлз". Воспоминания о мамочке, которая тоже презирала Клостерс.
Вот почему она прячется, подумал я. Из-за всего этого. Из-за этого дерьма.
У мамочки были и другие причины ненавидеть Клостерс, помимо «Стены». Когда мне было 3 года, па и его друг попали в ужасную катастрофу на тамошних склонах. Их настигла мощная лавина. Па чудом спасся, а друг — нет. Погребённый под этой стеной снега, последний вздох друга, должно быть, был наполнен снегом. Мамочка часто говорила о нём со слезами на глазах.
После "Стены" я попытался как-то повеселиться. Я любил кататься на лыжах, и у меня это хорошо получалось. Но как только в мыслях появлялась мамочка, меня накрывало лавиной эмоций. И вопросов. Разве это неправильно — наслаждаться местом, которое мамочка презирает? Разве это правильно по отношению к ней — веселиться сегодня на этих склонах? Неужели я плохой сын из-за того, что радуюсь возможности подняться на кресельном подъёмнике наедине с па? Поймёт ли мамочка, что я скучаю по ней и Вилли, но в то же время мне нравится ненадолго побыть с па наедине?
Как я объясню ей всё это, когда она вернётся?
Через некоторое время после той поездки в Клостерс я поделился с Вилли своей теорией о том, что мамочка скрывается. Он признался, что когда-то у него тоже была похожая теория. Но, в конечном счёте, он отказался от этого.
Её больше нет, Гарольд. Она не вернётся.
Нет, нет, нет, я никогда такого не слышал. Вилли, она всегда говорила, что хочет просто исчезнуть! Ты сам слышал!
Да, она говорила. Но, Гарольд, она бы никогда так с нами не поступила!
Я сказал ему, что у меня была точно такая же мысль. Но также бы она не умерла, Вилли!
Она бы никогда так с нами не поступила!
Верно, Гарольд.
29
МЫ ЕХАЛИ ПО ДЛИННОЙ ДОРОГЕ, мимо бабушкиных белых пони, через поле для гольфа, мимо лужайки, где королева-мать однажды сделала дырку на одном из них, мимо полицейского в его маленькой хижине (приветствуем его) и через пару лежачих полицейских, затем через небольшой каменный мост и на тихую просёлочную дорогу.
Па, сидевший за рулём, прищурился в лобовое стекло. Великолепный вечер, не правда ли?
Балморал. Лето. 2001.
Мы поднялись на крутой холм, мимо завода виски, по продуваемой ветром дорожке и спустились между пастбищами, на которых водились кролики. То есть те, кому посчастливилось сбежать от нас. Ранее в тот день мы подстрелили целую кучу. Через несколько минут мы свернули на пыльную трассу, проехали 400 метров до ограды для оленей. Я выскочил из машины, открыл запертые на висячий замок ворота. Теперь, наконец, потому что мы были на отдалённых частных дорогах, мне разрешили сесть за руль. Я прыгнул за руль, нажал на газ, применил на практике все уроки вождения, которые давал па на протяжении многих лет, часто сидя у него на коленях. Я вёз нас через пурпурный вереск в самые глубокие изгибы этой необъятной шотландской вересковой пустоши. Впереди, как старый друг, возвышался Лохнагар, покрытый пятнами снега.