Когда я рос, я ничего не чувствовал к ней, кроме небольшой жалости и большой нервозности. Она могла убить комнатное растение одним хмурым взглядом. В основном, когда она была рядом, я держался на расстоянии. В тех более чем редких случаях, когда наши пути пересекались, когда она соизволяла обратить на меня внимание, заговорить со мной, я задавался вопросом, было ли у неё какое-либо мнение обо мне. Казалось, что нет. Или же, учитывая её тон, её холодность, это мнение было неважным.
И вот однажды на Рождество она раскрыла эту тайну. В канун Рождества, как всегда, вся семья собралась, чтобы открыть подарки — немецкая традиция, которая пережила англизацию семейной фамилии от Саксен-Кобург-Готской до Виндзорской. Мы были в Сандрингеме в большой комнате с длинным столом, покрытым белой скатертью, и белыми именными карточками. По обычаю, в начале вечера каждый из нас занял место перед своей горой подарков. Затем внезапно все начали открывать подарки одновременно. Хаос, с множеством членов семьи, говорящих одновременно, дергающих за банты и рвущих оберточную бумагу.
Стоя перед своей стопкой, я решил сначала открыть самый маленький подарок. На бирке было написано: От тёти Марго.
Я оглянулся и крикнул: Спасибо, тётя Марго!
Надеюсь, тебе понравится, Гарри.
Я оторвал бумагу. Это было…
Шариковая ручка?
Я сказал: О, ручка. Вау.
Она сказала: Да. Ручка.
Я сказал: Большое спасибо.
Но это был не просто какая-та шариковая ручка, отметила она. Она была обёрнута в крошечную резиновую рыбку.
Я сказал: О, рыбная ручка! ОК.
А про себя отметил: Как хладнокровно.
Время от времени, когда я становился старше, мне приходило в голову, что мы с тётей Марго должны были быть друзьями. У нас было так много общего. Двое Запасных. Ее отношения с бабулей не были точным аналогом моих с Вилли, но довольно близкими. То кипящее соперничество, напряжённая конкуренция (движимая в основном старшим братом) — всё это выглядело знакомым. Тетя Марго тоже не так уж сильно отличалась от мамочки. Обе мятежницы, которых считали сиренами. (Пабло Пикассо был одним из многих мужчин, одержимых Марго.) Поэтому моей первой мыслью, когда в начале 2002 года я узнал, что она заболела, было желание, чтобы у меня было больше времени узнать её получше. Но то время уже давно прошло. Она была не в состоянии позаботиться о себе. После сильного ожога ног в ванне она была прикована к инвалидному креслу и, как говорили, быстро шла на убыль.
Когда она умерла 9 февраля 2002 года, моей первой мыслью было, что это будет тяжелым ударом для Ган-Ган, которая тоже угасала
Бабуля пыталась отговорить Ган-Ган от участия в похоронах. Но Ган-Ган с трудом поднялась с больничной койки и вскоре после этого дня тяжело упала.
Именно па рассказал мне, что она была прикована к постели в Роял Лодж, просторном загородном доме, где она частично жила в течение последних 50 лет, когда её не было в главной резиденции, Кларенс-Хаусе. Королевский домик находился в 3 милях к югу от Виндзорского замка, в том же Виндзорском Большом парке, который является частью Королевского поместья, но, как и замок, он был одной ногой в другом мире. Головокружительно высокие потолки. Мощёная галькой подъездная дорожка, безмятежно вьющаяся через яркие сады.
Построен вскоре после смерти Кромвеля.
Я почувствовал утешение, услышав, что Ган-Ган была там, в месте, которое, я знал, она любила. Па сказал, что она была в своей постели и не страдала.
Бабуля часто бывала у неё.