И здесь у меня была своя система. Прийти в магазин за 15 минут до закрытия. Взять красную корзину. Поспешить на верхний этаж. Начинать методично подниматься по одному стеллажу и спускаться по другому.
Если я находил что-то многообещающее, то прижимал это к груди или к ногам, стоя перед зеркалом. Я никогда не раздумывал над цветом или фасоном и уж тем более не подходил к примерочной. Если вещь выглядела красивой, удобной, то она отправлялась в корзину. Если я сомневался, то спрашивал Билли Скалу. Он с удовольствием подрабатывал моим стилистом.
К закрытию мы выбегали с двумя огромными пакетами покупок, чувствуя себя победителями. Теперь газеты не называли меня неряхой. По крайней мере, временно. А ещё лучше, если бы мне не пришлось думать об одежде ещё полгода.
81
Если не считать случайных покупок, в 2015 году я почти не выходил из дома.
От слова "совсем".
Больше никаких случайных ужинов с друзьями. Никаких домашних вечеринок. Никаких клубов. Ничего.
Каждый вечер я возвращался домой сразу после работы, ел над раковиной, а потом занимался бумажной работой, на посматривая сериал "Друзья".
Папин повар иногда закладывал мне в морозилку куриные пироги, пирожки с творогом.
Я был благодарен за то, что мне не нужно было так часто ходить в супермаркет... хотя пироги иногда заставляли меня вспомнить гуркхов и их тушёную козлятину, в основном потому, что они были такими неострыми. Я скучал по гуркхам, по армии. Я скучал по войне.
После ужина я выкуривал косяк, стараясь, чтобы дым не попадал в сад соседу, герцогу Кентскому.
Потом я рано ложился спать.
Одинокая жизнь. Странная жизнь. Я чувствовал себя одиноким, но одиночество было лучше, чем паника. Я только начинал открывать для себя несколько здоровых средств от паники, но пока я не почувствовал себя более уверенным в них, пока я не почувствовал себя на более твёрдой почве, я опирался на одно явно нездоровое средство.
Избегание.
Я был агорафобом.
Что было почти невозможно, учитывая мою публичную роль.
После одной речи, которую нельзя было ни избежать, ни отменить, во время которой я чуть не упал в обморок, Вилли подошел ко мне за кулисами. Со смехом.
Гарольд! Посмотри на себя! Ты весь промок.
Я не мог понять его реакцию. Почему именно он? Он присутствовал при моей самой первой панической атаке. Вместе с Кейт. Мы ехали на матч по поло в Глостершире в их Range Rover. Я сидел сзади, а Вилли смотрел на меня в зеркало заднего вида. Он увидел, что я вспотел и покраснел, как помидор. Ты в порядке, Гарольд? Нет, не в порядке. Поездка длилась несколько часов, и каждые несколько миль я хотел попросить его остановиться, чтобы выпрыгнуть и перевести дух.
Он знал, что что-то случилось, что-то плохое. Он сказал мне в тот день или вскоре после этого, что мне нужна помощь. А теперь он дразнил меня? Я не мог представить, почему он такой бесчувственный.
Но я тоже был виноват. Нам обоим нужно было проявить внимательность, мы оба должны были признать моё разрушающееся эмоциональное и психическое состояние таким, каким оно было, потому что мы только что начали обсуждать запуск общественной кампании по повышению осведомлённости о психическом здоровье.
82
Я поехал в Восточный Лондон, в больницу Миссии Милдмей, чтобы отметить её 150-летие и недавний ремонт. Мама как-то нанесла туда знаменитый визит. Она пожала руку ВИЧ-инфицированному мужчине и изменила тем самым мир. Она доказала, что ВИЧ — это не проказа, что это не проклятие. Она доказала, что болезнь не лишает людей любви и достоинства. Она напомнила миру, что уважение и сострадание — это не подарок, это самое малое, что мы должны проявлять друг к другу.
Оказалось, что её знаменитый визит на самом деле был одним из многих. Работник Милдмэй отозвал меня в сторону и рассказал, что мама часто приходила в больницу. Без фанфар, без фотографий. Она просто заходила, делала так, чтобы нескольким пациентам становилось лучше, а потом убегала домой.
Другая женщина рассказала мне, что была пациенткой во время одного из таких визитов. Она родилась ВИЧ-положительной и помнит, как сидела на коленях у мамы. Ей тогда было всего два года, но она помнила.
Я обнимала её. Вашу мама. Правда.
Лицо покраснело. Я почувствовал такую зависть.
Правда?
Да, да, да, и это было так приятно. Она так здорово обнималась!