Это был Женя. В каком настроении – по голосу не определишь, так как он говорил очень сдержанно. Телефон стоял у заведующей, и хотя та, в общем, была довольно терпимой дамой, свой кабинет из деликатности не покидала.
– Случилось что-нибудь? – спросил он. Не похоже было, что Женя очень беспокоится.
– Кое-что, – сдержанно, в тон ему, ответила я, – Твой друг погиб.
Я услышала тихий, долгий выдох. Потом – пауза. И наконец все так же спокойно он спросил:
– Кто именно?
– Иван.
– Кто?!
О, наконец-то его прорвало! Он крикнул так, что я невольно отвела трубку подальше от уха.
– Иван, твой приятель, – повторила я. – Его убили.
– Не может быть, откуда ты это взяла?!
– Мне его подружка сообщила. А сама она узнала где-то час назад. И теперь со мной будет беседовать милиция.
– Постой-постой. – Я слышала, как у него садится от волнения голос. – Ты здесь при чем? Как это случилось?
Я объяснила ему ситуацию. Женя, окончательно перестав стесняться в выражениях, закричал:
– Блин, ну теперь ты понимаешь, что нечего всюду совать свой нос?! Если бы ты не заявилась вчера в студию, тебя бы никто не тряс!
Я возмутилась:
– Никто меня и не трясет! Я милиции не боюсь, ведь я простой свидетель! И кстати, у меня тоже есть свидетель, что мы с Иваном расстались у подъезда и он уехал от меня живой!
– Кто же это? Бабушка-соседка?
– Твоя сестра! – выпалила я. – Она ждала меня в подъезде и все видела в окно!
Он умолк. Где-то на заднем плане я расслышала недовольный женский голос. Видимо, заведующей не нравилось, что по служебному телефону ведут столь эмоциональные личные разговоры. Женя быстро извинился, явно не передо мной, и заговорил тише:
– Ты хочешь сказать, Шура вчера приезжала к тебе?
– А ты не знал? Она и к тебе собиралась, чтобы узнать, разбежались мы или нет.
– Ты проговорилась?
– Она сама догадывается. Это нелегко скрыть.
Женя вздохнул и еще раз извинился, видимо, заведующая окончательно потеряла терпение.
– Послушай, Надя, – быстро произнес он. – Сиди дома, никуда не выходи. И если будут звонить, трубку не бери!
– Но почему?
– Я приеду, и мы все обсудим, – отрезал он. – Дождись меня, слышишь?
– Да что обсудим? – удивилась я, но он первый повесил трубку. Перезвонить я не решилась, во второй раз его точно не пригласили бы к телефону. – Черт! – сказала я неизвестно кому и стукнула кулаком по дивану. Что-то больно кольнуло меня в ребро ладони. Я обнаружила, что ударила прямо по большой часовой стрелке – красивой узорной стрелке, которая когда-то отмеряла минуты. На коже выступила бусинка крови, я машинально ее слизнула.
Совсем как в детстве, когда ненавидишь йод, перекись и пластырь и думаешь, что никогда не станешь взрослым. Время мне отомстило.
Я так и не нарядила в тот вечер свою еловую ветку. У меня все из рук валилось после этих разговоров. Я только поставила ее в воду, в большую керамическую вазу, и через некоторое время меня стали пугать сухие отчетливые щелчки. Это, чешуйка за чешуйкой, стали в тепле раскрываться шишки.
Поужинала я всухомятку, готовить не хотелось. Потом сварила себе кофе, поставила первый попавшийся под руку диск из Жениной коллекции. И тут же выключила музыку. Я чувствовала себя такой же потерянной, как и в первые дни исчезновения Жени. А может быть/еще хуже. Да, теперь мы общаемся… Но я все меньше его узнаю. Я перестала его понимать, а он отказывается давать объяснения. Это было ужасно. Уж лучше бы я не ходила в музыкальный магазин, не звонила Ивану. В конце концов, я бы как-нибудь перетерпела все это. Я бы справилась…
Я не отнеслась слишком серьезно к запрету Жени выходить из дому и брать трубку. Скорее всего, он все преувеличил и всерьез решил, что у милиции будут ко мне какие-то претензии. Можно было даже радоваться, что Женя так за меня испугался…
Но радоваться почему-то не хотелось. Конечно, я никуда в тот вечер не пошла – незачем было. А трубку не брала по очень простой причине – мне никто не звонил. Ни одна живая душа. Даже Шурочка – хотя она так и не переговорила с братом. Впрочем, она на меня обиделась. Своим родителям я звонила вчера. Мама спрашивала меня, как мы с Женей собираемся встречать Новый год. Приглашала прийти к ним, хотя бы ненадолго. Я ответила, что сама еще не знаю, как все сложится. Кстати, своей маме я тоже ничего не рассказала. Не хотелось выслушивать упреки и соболезнования. Не хотелось, чтобы меня жалели.