— Здравствуйте, товарищи бойцы!
— Здрась! — раздался дружный ответ.
— Рота, смирно! — запоздало скомандовал Аренский.
— Вольно, вольно, — поспешно сказал командир бригады и махнул рукой. — Как дела, друзья? Не обижаетесь?
Рота молчала.
— Не обижаетесь за то, что не доверил вам фронтового оружия, за то, что помучил на плацу?
— Понимаем, товарищ полковник, — послышался голос, и вся рота нестройно и одобрительно зашумела.
Опять знакомое ощущение слитности с бойцами охватило Беляева. Он почувствовал в этой роте сознание собственной силы и веру в своего командира — качества, отличающие крепко сколоченную воинскую часть.
— Что же это с вами случилось давеча, командир роты?
— Виноват, товарищ полковник.
— Вы ли виноваты, вот в чем вопрос? Начальник штаба здесь довольно-таки легкомысленно комплектовал...
— Никак нет. Я один виноват. Перед народом, перед Отечеством...
— И перед богом еще, видимо, — иронически добавил Беляев.
Вокруг негромко засмеялись.
— В бога не верую! — истово сказал Аренский и поймал себя на непроизвольном желании перекреститься. — Только виноват я... учил плохо. Мне не стыдно говорить об этом... Искуплю вину, поверьте...
— Вы актер? — спросил Беляев.
— Так точно, товарищ полковник. И режиссер.
Беляев подозвал к себе командира роты и спросил вполголоса, почти интимно:
— Не Романа ли Аренского, народного артиста, сын? Невозвращенца.
— Откуда знаете, товарищ полковник? — глухо проговорил Аренский, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Теперь-то вы понимаете, как виноват?! И за себя виноват, и за отца... бежавшего...
Он смотрел вслед полковнику, нисколько, казалось, не тронутому происшедшим разговором, и глаза его моргали и слезились.
Неподалеку деловито хлопотал начальник штаба бригады Чернявский. Его лающий голос раздавался в ночи:
— Знаю, не любите начальника штаба. Ну и не любите, черт с вами. А требовать буду. Тридцать лет требую. Гражданские повадки — долой. Думаете, старик, недосмотрит? Досмотрит! Дай-ка винтовку.
Мешковатый полковник, выхватив винтовку у одного из бойцов, стоявших в строю, вскинул ее легко, словно играючи. Он преобразился. Винтовка в его могучих руках летала, как тростинка, со свистом вспарывая воздух, движения, заученные много лег назад, были четки и полны тяжеловесной грации. «На плечо!», «К ноге!», «Штыком коли, прикладом бей!», «От кавалерии закройсь!» — команды следовали одна за другой.
Чернявский был до того увлечен, что не заметил командира бригады.
— Здорово! Молодец полковник! Как юноша действуете! — воскликнул Беляев. — Давно не видел такого искусства.
— Вспомнил старину, товарищ командир бригады. Правда, немного не вовремя, но удержаться не смог.
— А ведь не штабное, а строевое это дело. Молодец!
— Любить винтовку должны все, — серьезно сказал старый полковник, а молодому захотелось пожать ему руку.
— Честно говоря, показались вы мне заштатным кабинетчиком, — проговорил Беляев негромко.
— Благодарю за откровенность.
— Обиделись?
— Никак нет. В армии это не принято.
— Предпочитаю прямой разговор, в лоб.
— Иногда атакующий в лоб побеждает. — Чернявский стоял перед командиром бригады той удивительной стойкой, какую можно увидеть только у кадровых командиров, любящих строй и армию. Казалось, что эта стойка дает ему право так свободно и непринужденно разговаривать с вышестоящим.
— Вы, видимо, не сторонник фронтальных ударов, — заметил Беляев.
— Даже немцы не очень исповедуют Мольтке.
— А что Солонцов, дельный человек?
Полковника Чернявского, видимо, не смутил этот неожиданный вопрос.
— Отличный штабист, товарищ командир бригады.
В это время Мельник громко доложил:
— Товарищ полковник! Полк готов к выполнению боевой задачи!
Беляев ответил коротко:
— Отбой, товарищ майор.
Горнист сыграл «Отбой» и вслед за тем «Сбор командиров». Батальоны зашагали под оркестр на ночлег, а комбаты и комиссары, ротные и взводные поспешили на зов трубы.
3
Разбор был строгим. Беляев приказал зажечь на опушке костер. Языки пламени уходили к небу, играя на деревьях фантастическими бликами. Потрескивали сучья, и искры фейерверком взлетали, купаясь в дыму.
Мельник слушал командира бригады с чувством глубокой отрешенности. Казалось, что в этом костре, видимо не без умысла зажженном, сгорают нити, связывавшие обоих в прошлом. Миновали нахлынувшие было обида и горечь. Пришло холодное спокойствие и любопытство.