- Я нанял тебе сиделку и приходил в каждый вечер домой, - ушел в оборону Мерцер.
- К черту няньку! К черту тебя и твои ночные приходы домой! - Мелл знала, что завтра утром ей будет неприятно вспоминать эту тираду, но сейчас она просто не могла остановиться. - Ты даже не приходил желать мне спокойной ночи и поинтересоваться, как я себя чувствую.
- Я спрашивал у миссис Уйнторп.
- По мне - это равно с безразличием. Ты ложился спать, даже не заглянув ко мне. Словно для меня в твоей душе не хватило места. Все свое тепло ты раздавал проституткам, не дожидаясь даже того дня, когда материнский прах остынет. И теперь ты просишь уважения?! Ты, который сам даже не знает, что значит это слово. Ты, который...
Ее слова оборвались, когда Эдвард Мерцер вмиг оказался рядом, и его ладонь со звонким хлопком отпечаталась на ее щеке.
- Никогда не говори мне то, чего сама не знаешь, - прерывисто заговорил Мерцер, тряся указательным пальцем перед лицом дочери. - Я всегда любил твою мать и чтил память о ней. - Он замолчал, глядя в ее широко распахнутые от изумления глаза. Затем, он медленно опустил руку. - Извини, дочка, я не хотел. Прости...
- НЕ-НА-ВИ-ЖУ!!! - закричала Мелл, и уже не сдерживая слезы, побежала вверх по лестнице, в свою комнату.
- Мелл! - прокричал ей отец вдогонку, но Мелл не обернулась. - Прости меня!
Эдвард Мерцер смотрел в след дочери, пока она не скрылась за стеной коридора, а потом раздался сильный удар захлопнувшейся двери. Мерцер неторопливо повернулся спиной к лестнице и подошел к стеклянному журнальному столику, на котором, помимо журналов, стояла пепельница и сигареты, с пониженной концентрацией никотина, производства его фирмы. С дрожащими руками, он прикурил от зажигалки "
Зиппо
" и сел в кресло, наконец, осознав, насколько сильно напряжена его спина.
"Она ко мне несправедлива", думал Мерцер, выдыхая клубы дыма в потолок, хотя и знал, что миссис Уйнторп не любила, когда он курил в доме, в этом она была непреклонна даже по отношению к хозяину. "Я всегда был хорошим отцом и любящим мужем, чтобы она не говорила". Он не мог понять, в чем была его ошибка и когда она переросла в настоящую угрозу для созданного им, столь непосильным трудом, очага. В переполненный стакан, вода в котором может перелиться через край лишь с добавлением одной единственной капли. Возможно, весь мир созданный им (все во благо жены и дочери, а затем только ради дочери) сейчас стоит на грани и для полного разрушения нуждается лишь в одной капле...
Этот мир скуп и надо брать от него все, пока двери в его сокровищницу приоткрыты - с этим убеждением, Эдвард Мерцер жил всю свою сознательную жизнь. Этот мир любит ложь, воровство и эгоизм, а иногда и усердный труд. И просто ненавидит простых работяг, пессимистов и неудачников. Эдвард Мерцер всегда стремился стать любимчиком Судьбы и в конце концом в этом преуспел, доказав, в первую очередь самому себе, что выход есть из любой ситуации, надо лишь уметь его видеть.
Но что делать, когда твои дела идут в гору, а любовь твоих близких черствеет и покрывается плесенью?
Эдвард Мерцер потушил сигарету в пепельнице в форме перевернутого на спину краба, подаренную ему на юбилей работниками его компании. Нельзя было сказать, что он был от нее в восторге, но он ценил все подарки, как бы безвкусно они не выглядели.
- Мистер Мерцер?
Он поднял голову и посмотрел через плечо, откуда раздался сонный голос экономки.
У дверей на кухню стояла миссис Уйнторп - дама шестидесяти лет, не очень высокого роста - в ночном халате.
- Стив разбудил меня и сказал, что вы хотите меня видеть. Что-то с Мелл?
- Да, - но, увидев испуганный взгляд экономки, которая уже давно стала их членом семьи, быстро поправился, - С ней все хорошо. Просто решил, что ей не помешало бы сейчас горячая ванна и чашечка чая. Простите, что пришлось разбудить вас в столь раннее время.
- Да ну что вы! - отмахнулась от его извинений миссис Уйнторп, подойдя ближе. - Ради Мелл, я пожертвую любым сном, каким бы он интересным и счастливым ни был.
- Спасибо вам.
- Все сейчас будет готово, - заверила она и скрылась снова за дверью.
- Миссис Уйнторп! - поспешил окликнуть ее Мерцер, и экономка выглянула в холл. - После чего оставите наполняться ванну и поставите греться воду в чайнике, вы бы не могли подняться к Мелл?
- Я могу, мистер Мерцер, - кивнула она, выйдя обратно в холл. - Но, думаю, будет лучше, если вы сами это сделаете. Наверняка она ждет
вас
.
Эдвард Мерцер смущенно улыбнулся и кивнул головой:
- Да, думаю, вы правы. Пожалуй, я сам поднимусь к ней.
Миссис Уйнторп улыбнулась в ответ своей добродушной улыбкой и ушла выполнять поручения.
7.
Мэри Рирдон, двадцатидвухлетняя студентка факультета высшего сестринского образования, с ярко-рыжими волосами и бедной россыпью веснушек на носу, всегда придерживалась одного жизненного кредо: не лезь с расспросами о личной жизни к другим и тогда (может быть) не станут донимать и тебя. По этой причине многие ее сокурсники считали ее немного замкнутой особой, но никогда не ставили ее в ряд отверженных сверстников. Все дело было в обаяние. Мэри была способна расположить к себе почти любого человека, если тот сам этого хотел. Во многом по этому ее всегда ставили представительницей всей группы в разных мероприятиях, учиненных студенческими организациями. Преподавателям нравилась ее активность и самоотдача в исполнение возложенных на нее обязательств, а студенты не стеснялись этим пользоваться, перемещая всю ответственность на ее хрупкие плечи.
По мнению самой Мэри, друзей у нее не было. Но было много приятелей, среди которых были самые популярные студенты училища: любимый всеми Ди-джей местной радиостанции Джим Роквелл, Звезда (немного потускневшая) Бейсбола Майк Доннахью, Хирург - будущий лауреат государственной премии - Уолтер Кэмпбелл, Гламурное Создание из высшего общества Мелинда Мерцер и многие другие.
Вышеупомянутые имена были, все же, более приближены к ней, по причине того, что в каждое лето, по окончанию экзаменов, вот уже второй год они отправлялись в дорожное путешествие по живописным местам страны. И этот год не должен был быть исключением.
Комната в студенческом городке, где жила Мэри Рирдон со своими соседками, ничем не отличалась от остальных, разве лишь тем, что в ней всегда было тщательно прибрано. С самого раннего детства она приучила себя к чистоте и порядку. Ее этому научила не мать, как многих других девочек, а отчим. Но это совсем не значило, что Тадеус Гришам - ее отчим - стал хорошей заменой ее отцу. Совсем наоборот, он был садистом и тираном, который считал единственным методом воспитания побои, а поощрения и ласка могли только навредить ребенку. Так он любил говорить матери Мэри - Инесс Рирдон, хотя Мэри была уверена, что к воспитанию все побои не имели никакого отношения. Просто Гришам был из той категории людей, у которых не хватало любви ни на кого, кроме самого себя.
Мать Мэри - Инесс Рирдон, - в уходе мужа винила дочь. Она никогда не говорила об этом прямо, но девочке и так было все понятно, уж слишком охладела она к дочери. Не было больше поцелуев на ночь, не было ее любимой яичницы-глазуньи на завтрак, не было разговоров о том, как она провела очередной день в детском саде. Да и забирать из сада дочь, мать все чаше забывала, вследствие чего воспитательница сама отвозила ее домой. Как правило, после таких случаев миссис Альварес подолгу беседовала с Инесс Рирдон, а маленькая Мэри тихо сидела в своей комнате и вслушивалась в обрывки слов, которые доносились с кухни. Миссис Альварес твердила, что девочке (то есть Мэри) нужна заботливая мать и если Инесс не под силу уделять ей нужного внимания, тогда стоило обратиться в органы опеки. Инесс Рирдон, после таких слов, начинала плакать и умолять ее воспитательницу не делать этого. Миссис Альварес соглашалась с ней, говоря, что Мари будет все же лучше дома, чем в приюте, после чего отбывала.