Около двух-трех недель Инесс Рирдон усердно исполняла роль хорошей матери, а затем все возвращалось на круги своя. Но это не были самыми худшими изменениями в ее жизни. Они настали тогда, когда ее мать впервые появилась дома пьяной. Мэри тогда уже исполнилось шесть лет. Мать явилась за полночь и передвигаться на своих ногах она не могла, а потому ее принесли двое незнакомых мужчин. Они положили Инесс на коврик в прихожей, с надписью "Добро пожаловать" и отбыли. Перенести мать на постель, Мэри не удалось, а потому она подложила матери под голову подушку, сняла с нее обувь и верхнюю одежду и затем укрыла одеялом. В эту ночь она тоже не спала в своей постели, так как ей казалось это непозволительным, неправильным по отношению к матери. А потому, она постелила себе на полу в своей комнате и улеглась спать.
Следующим удар судьбы стало увольнение Инесс Рирдон с фабрики по переработке кожи, на которой та работала последние пять лет. Теперь ее мать сидела дома, но больше внимания дочери она не стала уделять.
Затем к ним в гости все чаще начали наведываться мужчины, вначале только по вечерам, затем и круглосуточно. В таких случаях, если дело приходилось на субботу или же воскресенье, Инесс просила свою дочь прогуляться (если дело было днем) или просто закрыться у себя в комнате (в случая вечера).
От приятелей ее матери всегда плохо пахло. От одних пахло табаком или чем-то еще хуже (позже Мэри узнает, что так пахнет "травка"). От других сгнившими фруктами (также пахло и от ее матери). От третьих сильно несло потом и сухим дезодорантом.
Длилось все это, к счастью, недолго. Нечистоплотные мужчины перестали посещать их дом, а вскоре ее мать перестала пить и даже нашла работу. Мэри не знала о причинах повлекших к таким кардинальным изменения в жизни ее матери, но в каждую ночь она молилась Богу, в которого теперь уже не верила, чтобы Он помог матери больше никогда не возвращаться к прежней неправильной жизни.
В один пасмурный день ранней весны, когда Мэри исполнилось уже двенадцать, Инесс Рирдон вернулась с работы домой пораньше в обществе незнакомца. Вначале это Мэри насторожило, но, увидев, что ни он, ни она не выглядят пьяными, а на лице матери сияла улыбка, Мэри слегка успокоилась. Мать представила мужчину как Тадеуса Гришама - "
Твой новый папа
". Мэри не смогла сдержать дрожь во всем теле, по большей мере не из-за сказанных матерью слов, а из-за того, что та разговаривала с ней как с маленьким ребенком.
Конечно, Мэри в душе была против появления в их доме незнакомца, но радости было больше, так как вместе с Тадеусем Гришамом их жизнь вернулась впервые после стольких лет в прежнее русло. И даже подаренная им кукла, которая была не совсем новой и была игрушкой уже прошедшего ею возраста, привела Мэри в самый настоящий щенячий восторг, за которую она искренне поблагодарила отчима.
От Тадеуса Гришема, как и от ее настоящего отца, пахло древесиной (обоняние всегда отрезвляет память), от чего Мэри еще спокойнее стало на душе. Но помимо древесины от него пахло и дрожжами. Как стало известно позже, Тадеус Гришам просто обожал пиво и выпивал его в огромном количестве, при этом не пьянея.
После, о ней забыли и вспоминали лишь, когда надо было убраться по дому (Гришам был ярым аккуратистом), сходить за покупками (в основном за пивом и вяленым мясом) или постирать и погладить одежду. Как выяснилось, Гришам был плотником, работал только если у него были заказы от частных лиц и практически не имел друзей, а потому целыми днями просиживал дома, перед телевизором, сжимая в руке (а вернее в ручище, ведь человеком он был упитанным) очередную банку с пивом. По большому счету он не замечал Мэри, изредка отвечал на осторожно заданные вопросы Инесс и предпочитал говорить сам с собой, обращаясь к телевизору. Но почти в каждую ночь Мэри слышала за стенкой, в комнате матери и отчима, скрипы старенькой постели и редкие стоны.
Вскоре начались побои. Все чаще сильные и безжалостные. Тадеус Гришам бил ее по любому поводу: "Почему пиво не холодное?!"; "Почему еда уже остыла?!"; "Почему на рубашке осталось мятая полоса?!". Затем шли сильные удары по лицу, ладонью или кулаком, от которых в глазах темнело, в ушах звенело, а место удара пульсировало от боли, из носа и треснутых губ текла кровь, а все тело равнялось с полом. Если Мэри начинала плакать от боли и отчаяния, на нее тут же сыпалась новая волна ударов.
Отсутствие зашиты матери (которой тоже доставалось от Гришема), а также полное ее безразличие, заставило Мэри действовать. Не дожидаясь открытых переломов и тяжелых сотрясений мозга, она сбежала из дома в возрасте четырнадцати лет, сбежала из Эпсона, а через три недели и из самого штата Теннеси.
Около трех недель она шла только вперед, напоминая себе, что с каждым шагом отдаляется от родного дома и от матери, и это придавало ей сил идти дальше, не думая о том, как сложится ее жизнь в будущем. Она просто шла, не имея ни цента в кармане, ни одежды на замену, ни знакомых у которых можно было остановиться. Когда голод ее слишком донимал, она стучалась в дома и просила еды. Кто-то давал в надежде ее больше не увидеть и тут же захлопывал перед ней двери. Кто-то (чаще пожилые старушки) приглашал ее к себе, кормили, и разрешал принять ванну, после чего дарили кое-какие вещи из тех, что оставались от давно выросших детей и конечно опрашивали ее: кто она, откуда и почему бродяжничает? Мэри всегда говорила правду, так как не видела причин для лжи. Ее слушали и качали от сопереживания головой, затем шли предложения позвонить в органы опеки бездомных детей (а однажды ей даже предложили остаться навсегда), но Мэри отказывалась, благодарила хозяев и спешила покинуть их дома.
Она голосовала на хайвэе у западной границы штата, когда перед ней остановился не новый, но ухоженный "Форд". За рулем сидел парень, не старше возраста разрешающего ему иметь водительские права. Мэри открыла дверцу у пассажирского сиденья и спросила, не подвезет ли он ее.
- Куда тебе, детка? - спросил парень, тщательно оглядывая ее с ног до головы. На нем были светло-синие джинсы, поношенные кеды, а также серая майка на тонких лямках, что не скрывала его костлявых плеч и крепких рук, явна привыкших таскать тяжести.
- Мне все равно. Куда вам - туда и мне.
Парень по-новому оглядел ее и, похоже, найдя ее привлекательной и вполне взрослой, одобрительно кивнул.
- Залазь. Но знай, я еду в Омаху. Тебя это устраивает?
- Вполне. - Мэри села и закрыла дверцу. Старый "Форд" заревел мотором. Звук был чересчур громким, что говорило о проблемах с выхлопной трубой. Парень вырулил на трассу и пристроился к заду грузовика с сеном.
- Меня Стенном зовут, но друзья меня называют Суйт. - Парень закинул левую руку за голову и теперь рулил только правой. Эта его самоуверенность очень понравилась Мэри, и она ему улыбнулась. Парень был вполне хорош собой, да еще казался очень самостоятельным. Одним словом: Мэри, впервые в жизни, готова была влюбиться.
- Я Мэри, - представилась она, и он тут же не упустил момента и сказал что у нее очень красивое имя, как и она сама. Банальный комплимент, но он очаровал девушку еще сильнее.
Он довез ее до фермы, где-то на юго-востоке Омахи. Стен предложил ей пожить у него какое-то время, чему она была несказанно рада. Отец Стена оказался вполне добрым человеком, а вот мать оказалась довольно подозрительной на ее счет. Мэри не сомневалась, что та видит в ней только голодранку, решившею устроить себе жизнь за чужой счет. Нет, такая девушка была совсем не парой ее единственному сыну. Примерно через неделю, мать Стена, наконец, высказала свое о ней и потребовала, чтобы она искала "простаков" в другом месте, а об ее "сыночке" пусть даже не мечтает. Услышать такие слова было очень обидно, а увидеть, что парень не стал перечить матери и заступаться за нее, было вдвойне неприятно.