— Черт! — взревел он и ударил изо всех сил кулаком по стеклу. То, лишь загудело, но не треснуло. Уолтер отошел назад и с разбега, ударил в дверь ногой.
Преграда между ним и свободой осталась невредимой.
Уолтер прорычал сквозь зубы очередное ругательство и огляделся по сторонам в поисках чего-либо тяжелого.
Его взгляд привлек камин и он, быстрым шагом, направился к нему. В подставке были щипцы и савок, а вот кочерга отсутствовала, но Уолтер не стал заострять на этом своего внимания. Он схватил металлические щипцы и вернулся обратно к двери.
Схватив их обеими руками, он представив, что держит в руках биту, которой требовалось отбить крученый мяч. Он крайне редко промахивался по мячу, когда играл за команду восточного крыла. И когда мяч соприкасался со сжимаемой им битой, то сила удара, отправляла его далеко ввысь, а иногда и за приделы поля. Так что, разбить этой штуковиной стекло не составило бы ему труда.
Размах и поворот всем корпусом. Будь на самом деле в его руках бита и попади он по мячу, то, пожалуй, поставил в эту минуту рекорд. Не мировой, но университетский — безусловно. Но в руках его были щипцы, которые с ужасным металлическим стуком ударились об стеклянную поверхность и отскочили назад, не оставив на ней даже царапины, зато сила противодействия привело к тому, что они разбили бровь и переносицу Уолтеру.
— Твою мать! — заорал Уолтер, чувствуя гудение в голове, острую боль и что-то горячее и липкое текущее ему по носу вниз. Во рту появился ржавый привкус крови. Зубы, похоже, остались целыми, хотя два верхних резца немного пошатывались. С ненавистью он отбросил в сторону щипцы и сжал ладони, которые также болели из-за не менее сильной отдачи. Хотелось выть от досады, но Уолтеру удалось успокоиться и взять себя в руки. Злость была ни к чему, она могла только навредить. Стоило успокоиться и хорошенько все обдумать. А для этого надо было присесть.
Уолтер спокойно повернулся к двери спиной и зашагал к дивану. Упав на него и запрокинув ноги на журнальный столик, он прикрыл глаза и глубоко вздохнул. Воздух вырвался с булькающим звуком, при этом повторно испачкав его исполосованную майку кровью. Из-за сломанной перегородки было трудно дышать и он, как будущий врач, прекрасно знал, что нос стоило вправить, если он только не хотел всю свою последующую жизнь проходить с искривленным носом или прибегнуть к помощи пластического хирурга.
Он задышал глубоко и равномерно, после чего потянулся к сломанному носу. Боль тут же отдалась у него в висках, от чего Уолтер отдернул пальцы назад. Боль пульсировала, но казалась терпимой, в отличие от той, что предстояла ему испытать, а потому он не мог заставить себя это сделать. Но прежде чем его мозг попытался отговорить его от этой затей, напомнить, что врач сможет сделать это профессиональней, хотя бы потому, что у того есть в арсенале обезболивающие средства, Уолтер схватил большим и указательным пальцами свой нос и почувствовав место смещения, резко вправил его назад. Чтобы не закричать, он укусил губу и уже в который раз почувствовал на языке вкус собственной крови.
В глазах потемнело, но он выстоял, не закричал. Боль начала отступать и дышать стало гораздо легче.
Уолтер посмотрел в сторону лестницы. Правый глаз заливало кровью, а потому он мог видеть только левым. Ему совсем не хотелось, чтобы его кто-то застал в эти секунды, но там никого не было. Даже звука шагов не было слышно. Только шум дождя и звуки грома за окнами.
Находясь в холе отеля, Уолтер не мог знать, что на втором этаже отсутствовал свет. Но, случись ему узнать об этом, он бы порадовался. Не назло оставшимся наверху, а за себя, ведь тьма усложнила бы то положение, в котором он сейчас находился, которое и так было не простым.
Посмотрев по сторонам, Уолтер обратил внимание на подушку, что лежала рядом с ним. Компресс из нее был никудышный и все же это было лучше, чем его многострадальная майка. Кровь надо было остановить, так как теперешние раны, никак не хотели исцеляться самостоятельно, как это было с теми, что он получил от мясницкого ножа. Можно было заглянуть на кухню и поискать там аптечку или же мороженое мясо, но времени у него было в обрез, а потому стоило смериться с тем, что есть.
Так Уолтер и поступил, приложив к глазу и носу подушку, на белой бархатной наволочке которой начало быстро расплываться красное пятно.
Отняв подушку от лица, он провел пальцами по брови, исследуя величину полученной травмы. Прикосновение к рассеченной ране вызвала новую волну боли и вдобавок неприятное чувство прикосновения к открытой ране, глубина которой, казалось, была ужасно большой. Следовало ее зашить и чем быстрее, тем лучше, не говоря о дезинфекции.