Заметив, наконец, Петра, Струве остановился:
— Извини, Ниночка. Ко мне Запорожец.
Тяжело переводя дыхание, он приблизился к Петру, принял свернутую трубочкой корректуру, отрывисто спросил:
— Что это?
— Владимир Ильич просил передать. Материал для «Материалов…».
— Как он себя чувствует?
— Как человек, которому нездоровье немного помешало работать.
— Когда мне удобно его навестить?
— Сию минуту.
— Но это, простите, невозможно. Я… не готов.
— Тогда подготовьтесь хорошенько. Именно потому, что Владимир Ильич готов наступать далее «Материалов…».
— А вы не лишены юмора, Петр Кузьмич.
— Стараюсь. Но до вас мне далеко, Петр Бернгардович.
— Спасибо, что потрудились, — в голосе Струве появились отстраненность, сухость. — Я сегодня же передам статью Владимира Ильича в типографию Сойкина.
Уже выходя па Литейный проспект, Петр услышал за спиной чьи-то торопливые шаги, взволнованный оклик:
— Василий Федорович! Василий Федорович!
Это была Антонина. Не рассчитав бега, она налетела на Петра.
Он придержал ее за плечи, а вроде как обнял.
— Ах, это ты, птичка-невеличка? Какими судьбами?
— У дяди была, — переводя дух, сообщила Антонина. — Он в складе работает. У барыни Александры Михайловны.
— Вот как? — удивился Петр.
— Ага. Кузьма Иванович Никитин. Может, знаете?
Платок у Антонины съехал набок. Гладко подобранные волосы на лбу распушились. Глаза сделались большими. Да они у нее зеленые, с мягкой голубизной. Чистые-чистые. Кожа на висках и возле носа матовая, будто у молоденького масленка. Губы яркие, горячие. Из них толчками выбивается дыхание.
— Знаю, — с запозданием ответил Петр и, не удержавшись, поправил на ней сбившийся платок. — Муж кухарки? Тихий такой, запойный? Укладывает в короба книги?
— Он, он, — обрадованно закивала Антошша. — Запойный, зато честный. Он, когда проспится, очень стыдом мучается. Барыне от этого только польза: за троих работает…
Ни дождя, ни солнца не было, однако мимо них важно шествовали дамы с зонтиками, на французский манер именуемыми антукамп. Следом семенили нагруженные бонбоньерками прислужники. На бонбоньерках красовались изображения конфет и тортов.
Вприпрыжку неслись гимназисты. Звонко чеканя шаг, проходили обер- и штаб-офицеры. Немало попадалось и скромно одетых людей с книжными связками. Оно и неудивительно — Литейный проспект буквально набит книжными лавками, торговыми залами, складами.
— Куда теперь путь держишь? — спросил Петр.
— А хоть куда, — простодушно ответила Антонина. — У меня время есть. Могу вас проводить.
— Проводи. У меня тоже время есть. Воскресенье.
Петру оставалось передать Бабушкину перевод драмы Гауптмапа «Ткачи». Договорились встретиться у рыбной лавки на Малой Конюшенной. До назначешюго времени еще около часа.
Они не спеша двинулись по Литейному в сторону Невы.
— Так что же Кузьма Иванович? — спросил Петр, продолжая прерванный разговор. — Почему он и тебя не устроил к Калмыковой?
— Он устроил. Да я не удержалась. У барыни как? Приказчиков нет, только помощницы. Да еще Кузьма Иванович и пять мальчиков-сирот. Один из них стал воровать. А на меня пало. Как я плакала, как плакала… Пришлось к Кенигу идти, на бумагопрядильню.
— Неужели Александра Михайловна не разобралась?
— У них сердце мягкое, сирот жалеют. Учительшу к ним взяли. Чтобы, значит, в книгопродавческую школу готовить. Как только шесть часов — шабаш, садятся у нее в кабинетах и умничают, и умничают! А я не сирота, опять же в годах… С меня и спрос. Врать не буду, барыня меня не гнала. Они добрые. Но разговаривать стали по-другому, ровно я с улицы, не знакомая им. А главная их помощница и вовсе стыдно со мной обошлась. Говорит: Кузьма пьет, а эта крадет — божья семейка… Я и ушла, чтобы дядю не стронуть. Он у меня хороший.
— И напрасно ушла, — даже рассердился Петр. — Раз ушла, значит, вину свою признала.