«Ой, мальчик, деточка, ты совсем плохо кушаешь! Худенький, глазки большие, а ручки тонкие. Что же ты маму-папу не слушать? Не кушать дома как положено? Ай, нехорошо. Так может, тебе дать покушать? Вот тут у меня очень вкусный чечевичный супчик, с курочкой, как мама моя готовила, хочешь?»
С этими словами она опустила в горшочек большую ложку и аккуратно набрала в тарелку красного варева, сдобренного какими-то душистыми травами. Пахло необычно, совсем непохоже на то, как пахла красивая еда в доме Джима. Совсем не теми ароматами пахла еда, изготовленная роботом-шефом. Джим попятился.
Дэйв повернулся и быстро подошел к старухе.
«Не сметь!», — сказал он неожиданно громко и грубо, — «сама ешь свой супчик, старая. Еще отравишь ребенка!»
Старуха сложила руки на груди, жалобно глядя на Дэйва.
«Да как же можно, мистер», — слезы потекли у нее по морщинистому лицу, — «вот я сама возьму ложечку, съем немного, вкусный ведь суп, красивый. Посмотрите!» — она долго дула беззубым ртом на ложку с похлебкой, осторожно глотнула горячий суп, улыбнулась беспомощно, — «да как я могу маленькому ингале (мальчик — идиш) причинить вред!»
«Спасибо, я не голоден», — буркнул Джим. Ему и вправду не хотелось кушать. Но он вдруг почувствовал, что и старушку обижать совсем не хочется. И — совсем нехотя — ощутил, как противен тонкий властный голос Дэйва.
Они пошли дальше, Джим еще раз оглянулся. Старушка стояла с тарелочкой супа в руках, и смотрела ему вслед. На ее лице не было ничего пугающего. Лишь какая-то огромная печаль охватила мальчика. Он тряхнул головой, стараясь избавиться от нее. Вспомнил о глидере на магнитной подушке, о красивых белых ногах Мисти — его соседки по парте, о ее золотистых волосах. Ему стало легче.
Возле каждого барака провожатый останавливался и объяснял, что делают евреи. Те — большею частью люди в возрасте — играли в шахматы, сидели и разговаривали друг с другом, проводили время за бутылочкой вина (евреям пить разрешалось, их здоровье совершенно не волновало правительство США). Некоторые молились, смешно раскачиваясь, некоторые читали большие старые книги, от которых пахло плесенью и древностью. А еще от евреев исходил какой-то странный аромат, в котором смешивались чесночный аромат похлебок, табачные нотки сигаретного дыма, и непонятные тонкие нотки, напоминавшие отчего-то отцовский одеколон. Чем дальше углублялись между бараками Джим и его родители в сопровождении услужливого Дэйва, тем меньше и меньше становился страх, уползал на дно души, прятался там как улитка в раковине. Джим рассматривал евреев — и те смотрели на него в ответ, открытыми черными любопытными глазами. У большинства были черные волосы и большие носы. Попадались и светловолосые евреи. А один — рыжий верзила с красным лицом и огромной бородой — особенно поразил Джима. Он сидел в полном одиночестве, и читал книгу, страницы которой покрывал текст, написанный непонятными буквами. Джим подошел к нему совсем близко. От верзилы пахло потом. Он шумно, тяжело дышал, его глаза поглощали строчку за строчкой.
Мальчик постоял немного, а потом несмело спросил верзилу
— А что Вы читаете?
Тот посмотрел на Джима с удивлением, затем улыбнулся, показав желтые, широко расставленные зубы, прищурился
— Я не читаю. Я учу. Тору. Это книга, которую дал нам Бог. И которую все мы — евреи — должны изучать.
— А что там написано?
— Там написано про то, как Бог создал человека. И как надо любить мать и отца. И не лгать. Не убивать. Не поклоняться камню. И записаны данные нам от Бога мудрые законы. Если исполняешь их — Бог дает тебе радость в жизни, и будешь ты как дерево у потоков вод, и дашь плоды спелые.
— А почему вы живете здесь?
— Когда-то нас рассеяло по лику земли. Но мы вернулись в нашу Землю, которую нам завещал Господь. У нас было маленькое государство Израиль. Мы хотели жить в мире и молиться Богу. И построить Храм. Но среди нас свило гнездо предательство. Были те евреи, которые не хотели жить по законам Бога, а хотели жить как другие народы. Из-за них погибло наше государство. А те, кто жил в США — их просто перерезали. Как скот. Потому что без Израиля, который мы не смогли защитить, мы не стоили ничего. Ни в глазах других народов, ни в глазах Бога.
— Но ведь вы вызвали войну? Из-за вас произошла Последняя Война! Так мне рассказал дядя!